НЕИЗВЕСТНЫЙ РУССКИЙ САМОДЕРЖЕЦ-РЕФОРМАТОР

Профессор В. А. Томсинов:

 

Царь Федор Алексеевич

как государственный деятель и человек

Федор Алексеевич вступил на царский престол  30 января 1676 года, после смерти своего отца Алексея Михайловича. Он был третьим сыном царя и его первой супруги Марии Ильиничны Милославской. Первым ребенком в этой семье являлся царевич Дмитрий, не переживший своего младенчества: он родился 22 октября 1648 года, а умер 6 октября следующего года. 5 февраля 1654 года появился на свет Алексей Алексеевич, который пережил детство, получил основательное образование и подавал большие надежды, но 17 января 1670 года внезапно скончался.  Наследником престола был объявлен следующий сын царя Алексея Михайловича и Марии Милославской — Федор Алексеевич, родившийся 30 мая 1661 года. В момент вступления на царский престол ему не исполнилось еще и 15 лет.

Какой-то рок или наследственная болезнь преследовали всех сыновей царя Алексея Михайловича, рожденных Марией Милославской. Симеон, которого она родила в апреле 1656 года, умер в июне 1669 года. Последний ее сын — Иоанн, появившийся в августе 1666 года, прожил 29 лет и пять месяцев; 15 лет он был царем, но при этом страдал слабоумием.

   Федор Алексеевич также не отличался здоровьем,[1] но зато обладал сильным природным умом, который сумел развить чтением книг. Историк русской церкви Е. А. Болховитинов (митрополит Евгений) во втором томе своего «Словаря исторического о бывших в России писателях духовного чина» писал, что царь Алексей Михайлович препоручил воспитание своего сына Федора духовному писателю Симеону Полоцкому, бывшему дидаскалу православной братской школы в Полоцке, обосновавшемуся с 1664 года в Москве. Никаких документов о том, что именно Симеон Полоцкий являлся учителем царевича, не сохранилось: на это указывают лишь косвенные признаки — например, знание Федором Алексеевичем латинского и польского языков. Однако если действительно у царевича был такой учитель, то можно с уверенностью сделать вывод о том, что образование он получил весьма ограниченное, не подходящее для русского государственного деятеля. Выпускник Виленской иезуитской академии, член греко-католического ордена святого Василия Великого Симеон Полоцкий не знал и не любил ни русской истории, ни русских традиций. Он не обладал самостоятельным умом, а являлся всего лишь искусным компилятором и переводчиком западноевропейских духовных книг. По словам протоиерея Георгия Флоровского, «Это был довольно заурядный западно-русский начетчик, или книжник, но очень ловкий, изворотливый, и спорый в делах житейских, сумевший высоко и твердо стать в озадаченном Московском обществе (он является здесь в 1664-м году), вернее при Московском дворе, как пиит или виршеслагатель, как ученый человек для всяких поручений. Сперва он учил приказных “по латиням”,  по неизбежому Альвару, — потом стал учителем царевичей, Алексея и Феодора. Он составлял речи для царя, писал торжественные объявления».[2]

Что полезного мог дать такой учитель русскому царевичу, кроме знания латинского и польского языков? К счастью, образование, полученное Федором Алексеевичем, не затуманило в нем живого разума и интереса к русской старине. Став царем, он повелел ученым дьякам составить книгу истории России. И такая работа велась: достоверно известно, что кто-то из дьяков начертал предисловие к этой книге и собрал выписки из польских историков о происхождении русского народа. Их тексты сохранились в приложении к манускрипту Степенной книги, который принадлежал Алексею Тимофеевичу Лихачеву (ок. 1635 – ок. 1729), наставнику сыновей царя Алексея Михайловича — Алексея и Федора.

О том, что царь Федор Алексеевич придавал русской истории огромное воспитательное значение свидетельствует и выбор им на роль учителя его малолетнего сводного брата Петра Алексеевича дьяка Челобитного приказа Никиты Зотова. Согласно сведениям, приводимым в первой части «Деяниях Петра Великого», 12 марта 1677 года Зотов приступил, по благословению святейшего патриарха, к обучению царевича и весьма скоро прибрел доверенность как самого ученика и его матери, так и Федора Алексеевича, «ибо хотя и не знал он наук и языков, но был искусен в российском и довольно сведущ в истории, а паче отечественной».[3]

Думается, и книга по русской истории, которую царь Федор Алексеевич повелел составить, предназначалась именно для воспитания из Петра Алексеевича будущего царя. Неслучайно в ее предисловии приводилось следующее наставление византийского императора Василия Македонянина своему сыну Льву Премудрому: «Истории древнии прочести не ленись, там обо сыщещи без трудов, которые иные и с трудами собрали, и оттуду исчерпаети и добрых добродетелей, и злах прегрешений, и человеческого жития разные пременения, и вещей в ней разорение, мира сего непостоянство и государств незапные падежи, и, едним словом рещи, злым злодеянием наказаней, и благим воздаяние, из них же тех же побежи, да не впадешь в руце правды Божии, сие ж восприми, яко да воздаяние последующим им наследуешь».[4]

Царь Федор Алексеевич вполне сознавал опасность своей болезни и понимал, что жизнь его будет недолгой. Поэтому старался подготовить себе преемника. Многие признаки указывают, что на эту роль он предназначал именно сводного брата Петра, хотя имел родного брата Иоанна Алексеевича. И. И. Голиков писал по этому поводу: «Но какое доказательство любви к отечеству быть может большее как то, что великий сей государь, видя в единородном, по отцу и по матери, брате своем царевиче Иоанне Алексеевиче, менее душевных и телесных дарований, нежели в меньшом брате своем, и от другой притом матери рожденном, предпочел сего последнего первому и желал, дабы по нем объявлен был ПЕТР царем».[5]

 Федор Алексеевич был дважды женат. 18 июля 1680 года он сочетался браком с Агафьей Симеоновной Грушецкой.[6] 11 июля 1681 года она родила сына, которого нарекли Илией (Ильей). Но 14 июля супруга Федора скончалась, а спустя неделю — 21 июля — умер и рожденный ею мальчик.

15 февраля 1682 года Федор Алексеевич женился на Марфе Матвеевне Апраксиной, но этот брак продлился всего два месяца и двенадцать дней. 27 апреля 1682 года Федор Алексеевич окончил свои дни, не дожив до 21 года одного месяца и трех дней. Царствовал он, следовательно, всего шесть лет два месяца и двадцать восемь дней.

В. Н. Берх отмечал в биографии Федора Алексеевича, что шестилетнее его царствование было «богаче событиями, нежели последующие за сим 14 лет до кончины царя Иоанна Алексеевича».[7] Факты подтверждают данный вывод.

                                     *                   *                   *

Первым наиболее значительным деянием Федора Алексеевича на царском троне стала предпринятая сразу после его коронации, состоявшейся 18 июня 1676 года, попытка возвратить под свою власть прибалтийские земли — Ингерманляндию и часть Лифляндии, которые принадлежали до 1617 года России.  И. И. Голиков описал эту попытку кратко: «По совершении своего коронования, Великий Государь обратил свое внимание на дела внешние, и как ничего не было столь чувствительного российским самодержцам, как отторжение шведским вероломством и насилием провинций Лифляндской и Ингермоландской,[8] как потому, что оные издревле принадлежали России, так и потому, что россияне удалены тем стали от сообщения с иностранными народами посредством торговли Балтийского моря: то и потребовал Монарх от шведского Короля назначить место для переговоров о делах государственных, и по нескольких пересылках съехались с обеих сторон поверенные особы в городе лифляндском Нингаузене; и с российской стороны, между прочим, требовано за несправедливое присвоение помянутых провинций удовлетворения, по крайней мере, отдачею города Нарвы и Ижорской земли; а как шведы отнюдь не хотели на сие согласиться, то и принял было Монарх резолюцию употребить на возвращение провинций оных праведное свое оружие; но сильные турецкие приуготовления на отторжение Малой России стремившие, принудили Его Величество не только отстать от претензий сих, но и подтвердить заключенный родителем его со шведами мир».[9]

В изложении событий царствования Федора Алексеевича И. И. Голиков опирался преимущественно на опубликованные сочинения и брал из них сведения без проверки степени их достоверности. Поэтому в его историческом обзоре оказалось немало сомнительных фактов.[10] Однако о том, что молодой царь предпринял сразу после своей коронации попытку возвратить под власть Российского государства Ингерманландию и часть Лифляндии писал впоследствии в своей книге о царствовании Федора Алексеевича и В. Н. Берх. При этом он опирался на сведения, которые обнаружил в одиннадцатом томе исторического сборника «Theatrum Europaeum (Европейский театр)»,[11] вышедшем в 1682 году. Приведенные в нем подробности о действиях со стороны России заставляют думать, что такая попытка действительно имела место.

Оказывается, уже в конце июня 1676 года из Москвы на шведскую границу отправились десять человек, уполномоченных царем вести со шведами переговоры. Их сопровождало довольно внушительное войско под командованием князя Хованского: 4 пехотных полка по 1200 воинов в каждом, 8 пятисотенных полков, отряд кавалерии в несколько сотен человек. Сверх этого было приказано следовать за ними вооруженному отряду новгородских дворян, составлявшему вместе с их слугами 30-ти тысячное войско.[12] Ссылаясь на иностранные источники, В. Н. Берх утверждал, что намерение воевать против шведов проявлял в последние недели своего царствования еще отец Федора Алексеевича. Якобы о вступлении России в войну против Швеции за Ингерманландию и  Лифляндию с ним договорился датский посол Грюэль, сумевший внушить царю, что русские войска непременно добьются успеха, поскольку шведская армия втянута в жестокую войну с Данией, а Лифляндия разорена пожарами.[13]

6 июля представители России и Швеции встретились для переговоров в Бракгаузене. Посол Бутурлин сказал длинную речь о взаимоотношениях двух стран, в которой сообщил, что царь Федор Алексеевич желает «пребыть в совершенной дружбе и братской любви со шведским королем».[14]  Во время следующей встречи со шведскими представителями Бутурлин высказал им жалобы: во-первых, на то, что какой-то студент доказывал в Гене на диспуте, что исповедуемая россиянами вера ложна, а шведы не только приняли его под свое покровительство, но даже определили пастором в Ревель, и во-вторых, на то, что в дипломатической переписке шведы называли русского царя просто великим князем. Шведы ответили, что хотят сохранить дружбу с русскими и попросили отложить на месяц переговоры.

13 сентября 1676 года уполномоченные обеих держав снова встретились и шведские послы объявили, что их король не может удовлетворить требование русского царя и «должен будет отражать силу силой». По рассказу В. Н. Берха, «обоюдные совещания продолжались несколько времени, после чего послы разъехались, не заключа между собой ничего положительного».[15]

                                     *                   *                   *

Если Федор Алексеевич действительно предпринимал в первый год своего царствования попытку возвратить под власть Российского государства Ингерманландию и часть Лифляндии, то помешать осуществлению этого плана могла в первую очередь война России с Турцией и Крымским ханством за Правобережную Украину, доставшаяся молодому царю по наследству от его отца. Алексей Михайлович принял решение о вступлении в эту войну в начале октября 1672 года[16]. Боевые же действия развернулись только с лета 1673 года. С тех пор они шли с переменной интенсивностью: то вспыхивая, то затухая на какое-то время. Летом 1677 года турки и крымские татары предприняли попытку захватить столицу украинской гетманской автономии Чигирин. Федору Алексеевичу пришлось направить на Украину дополнительные войска.

В начале августа 1677 года турецкая армия численностью примерно в 60 000 воинов, дополненная 40-тысячной татарской конницей и 20-тысячным корпусом вспомогательных войск молдаван и валахов, осадила Чигирин. Три недели чигиринский гарнизон, основу которого составлял 5-тысячный отряд московских стрельцов и выборных солдат, держал осаду столь мощных сил, пока к осажденному городу не подошел с 49-тысячным войском князь Г. Г. Ромодановский. В сражении на берегу Днепра 27 и 28 августа русские полки нанесли тяжелое поражение вдвое превосходившим их по числу турецким и татарским войскам. Бросив артиллерию и обозы, турки и крымские татары бежали с поля боя, оставив на нем 4 000 убитых янычар, среди которых было немало знатных турок и татар. Потери русских были в два раза меньше. Царь Федор Алексеевич щедро наградил победителей и воздал почести погибшим.

 Желая прекратить войну с Турцией, государь направил в конце 1677 года в Константинополь для переговоров о заключении мира с турецким султаном своего посланника стольника Афанасия Поросукова (Порусукова). По всей видимости именно от него зимой и весной 1678 года в Москву стали приходить известия о том, что турки готовят новый поход на Украину, с еще большими силами, чем прежде. Федор Алексеевич стал готовить войска к новым битвам. Для снаряжения их оружием и припасами молодой царь приказал собрать с каждого двора по рублю. С этой целью он распорядился в начале 1678 года провести перепись дворов и людей. Часть собранных по результатам указанной переписи средств была отдана мастерам в Холмогорах на изготовление нескольких тысяч ружейных замков. Одновременно Федор Алексеевич приказал тульским казенным кузнецам сделать «наскоро семь тысяч пятьсот замков к готовым мушкетным стволам».

Центром сражений, развернувшихся в начале июля 1678 года, снова стал Чигирин. Борьба за этот город-крепость, располагавшийся на правобережье Днепра на юг от Киева, являлась, в сущности своей, борьбой за политический контроль над Украиной. Запорожский гетман Иван Самойлович (Самойленко) говорил о его значении (в беседе с представителем русского царя в Варшаве думным дворянином В. М. Тяпкиным): «Если Чигирин разорить или допустить неприятеля им овладеть, то разве прежде разоренья или отдачи сказать всем в Украйне народам, что уже они великому государю не нужны. У нас во всем козацком народе одно слово и дело: при ком Чигирин и Киев, при том и они все должны в вечном подданстве быть» [17] (курсив мой. — В. Т.).

Федор Алексеевич готов был замириться с турецким султаном при условии, если он соглашался оставить Чигирин за Россией. Но этот город был нужен и турецкому султану. Ознакомившись с предложениями русского царя, привезенными Афанасием Поросуковым, Мехмед IV приказал написать в Москву, что согласен на перемирие, но лишь при условии уступки Россией Турции Чигирина и приднепровских владений гетмана Дорошенко. Сообщая на следующий день русскому посланнику об этом распоряжении турецкого султана, Константинопольский патриарх счел необходимым добавить: «Молю царское величество, чтобы ради церквей божиих и веры христианской Чигирина и Украйны султану не уступал, а если уступит, то не только Малой России, но государству Московскому тяжек будет неприятель».

Русский царь оказался в трудном положении. Мир был необходим истощенной войнами России, но уступить туркам  гетманскую столицу Чигирин Федор Алексеевич не мог ни при каких обстоятельствах. Решение, принятое им в этой ситуации, оказалось жестоким, но оно являлось, пожалуй, единственным, которое позволяло России достойно выйти из многолетней войны с Турцией. Его величество приказал командующему русскими войсками на Украине воеводе Григорию Григорьевичу Ромодановскому и его сыну Киевскому воеводе Михаилу Григорьевичу Ромодановскому приложить все возможные старания для удержания за Россией Чигирина по мирному договору с Турцией и уничтожить эту крепость в случае, если турки не отступят от своего намерения заполучить ее в свое распоряжение.

Осада Чигирина турками и крымскими татарами продолжалась немногим более месяца — с 9 июля до середины августа 1678 года. Город постоянно обстреливался из пушек и периодически подвергался атакам вражеской армии, насчитывавшей около 120 000 пехоты и конницы. Но чигиринский гарнизон, хотя и состоял из немногим более 10 000 воинов, героически держал оборону.

Вскоре после начала осады Чигирина в его окрестностях появилось русское войско под командованием Григория Ромодановского численностью не менее 50 тысяч  и примерно 30-40-тысячный отряд украинских казаков гетмана Ивана Самойловича. Они сразу вступили в бой с турецкими и татарскими армейскими частями. 3 августа русские войска разбили вражеские отряды на подступах к Чигирину, на Стрельниковой горе, но не стали подходить к городу, остановившись на расстоянии примерно в три с половиной километра, несмотря на просьбы его защитников о помощи.

Когда же турки 11 августа начали решительный штурм города и прорвали его оборону, гарнизон Чигирина получил от князя Ромодановского распоряжение взорвать склады, поджечь дома и оставить город. Многие защитники крепости не подчинились этому приказу, но дождавшись, когда на ее территорию ворвутся турки, взорвали пороховые склады. Погибнув сами, они погубили не менее 4 000 врагов. Те, кому удалось вырваться с боем из крепости и добраться до армии Ромодановского, до конца своих дней оставались в недоумении, почему русский воевода, который вполне мог разбить турецкую армию и спасти Чигирин, не двинул свои войска на помощь истекавшим защитникам города. Между тем командовавший русскими войсками князь Ромодановский всего лишь выполнял приказ своего государя об уничтожении города, оказавшегося препятствием для прекращения русско-турецкой войны.

Боевые действия между Россией и Турцией продолжались до конца 1678 года. После этого более двух лет шли переговоры между представителями воюющих сторон об условиях мирного договора. 3 января 1681 года крымский хан Мурат-Гирей издал шертную грамоту «О заключении мира с Россией на двадцать лет, об оставлении границей реки Днепра, о нестроении по обе стороны оной никаких селений, о присылке за три прошлые года подарков и о доставлении оных впредь ежегодно по росписям, о размене пленных и о невоевании российских земель не только крымскому хану, но и султану турецкому». Хан Мурад-Гирей сообщал в ней, на каких условиях он и турецкий султан Мехмед IV были согласны заключить мир с русским царем.

4 марта 1681 года в шатре, стоявшем на поле близ Бахчисарая, посланники русского царя стольник и полковник Василий Тяпкин и дьяк Никита Зотов состоялась торжественная церемония скрепления перемирия на 20 лет между Россией, с одной стороны, и Крымским ханством и Турцией, с другой.

Федор Алексеевич надеялся уговорить турецкого султана передать России помимо Заднепровья еще и Запорожье и с этой целью послал в Константинополь (Стамбул) думного дьяка Прокопия Возницына и окольничего Илью Чирикова, но султан отказался внести в свою грамоту данную уступку. Возницын пытался настаивать на внесении в грамоту статьи о Запорожье и отказывался ее брать без этого, однако визирь по поручению султана решительно объявил русскому посланнику, что он или должен или взять грамоту, или уехать без грамоты. Возницын обратился за советом к патриархам константинопольскому, иерусалимскому и александрийскому, которые были тогда в Константинополе: патриархи посоветовали ему взять грамоту. Возницын послушался совета и с грамотой турецкого султана о перемирии на 20 лет отправился в Москву.

3 мая 1681 года в Московском Успенском соборе в Кремле было объявлено о том, что 29 апреля писали к великому государ, царю и великому князю Феодору Алексеевичу, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, его государевы посланники стольник и полковник Василий Тяпкин, да дьяк Никита Зотов о том, что «они посланники, будучи в Крыму у Мурат-Гирея Хана, учинили, по Его Великого Государя указу, с салтаном турским и ханом Крымским перемирие от нынешнего 189 года[18] от генваря месяца впредь на 20 лет. А в тем перемирные лета содержати ему, салтану и хану, тот договор крепко и нерушимо, и на Украйные Его Царского Величества городы и земли войною им не ходить и ратей своих не посылать, и общаясь от сего времени с Великим Государем, с Его Царским Величеством, салтан турецкий и хан крымский быть в твердом соединении и Его Царскому Величеству другу другом, а недругу — недругом, и между собою имети любительские пересылки чрез послов и посланников, а войны и зла никакого никаким образом не мыслить и не чинить; а Богоспасаемому граду Киеву, Его Государской прародительной отчизне, с городами и с землями, исстари к нему належащими, и от Киева до Запорожья и Запорогам быть в державе Великого Государя, Его Царского Величества. А которые пустые земли за Днепром во владеньи салтана турского, и на тех землях ему, салтану турскому и хану крымскому, городов и городков не делать и людьми не населять. А буде которые турские и крымские люди самовольством придут на Его Государевы люди войною, и таких людей обещались они сыскивать и, переимав, казнить смертью, а взятое назад отдавать».[19]

                                     *                   *                   *

 Замирение с турецким султаном и крымским ханом на весьма выгодных для России условиях стало одним из наиболее значимых достижений молодого русского царя. Но хотя война с Турцией и Крымским ханством завершилась для России успешно, она еще раз показала недостатки существовавшей организации русского войска. Главный из них был связан с местничеством, то есть со старинным обычаем назначения тех или иных лиц на высшие должности в зависимости от родового и служебного статуса их предков. И. И. Голиков писал об этом явлении: «Местничество называлось то, что дворянин могший доказать древность своей фамилии и которые величались званием родословных людей, почитал за бесчестие быть подчинен не столь древней фамилии, как его; паче же ежели сын, внук или правнук его когда-либо был в службе старее того, под властию которого служить он был должен. Сие старшинство предков своих каждый дворянин с такою ревностию защищал, что скорее согласился бы он лишиться всего счастия своего или и самую принять смерть, нежели служить под начальством такого, которого предки были ниже чинами его предков, и почитали за такое же бесчестие, чтоб одинакого чина и старшинства быть одному которому подчиненным; и буде была на то воля государева, то всячески отбивались от службы. Таковое пагубное мечтательство о преимуществе родов не обычаем одним утвердилось, но и законом. В розрядном приказе, под ведомством которого состояло дворянство, хранились каждой фамилии и службе предков книги, кои назывались розрядными же, и как бесконечные происходили между фамилиями о старшинстве предков споры, то приказ сей и должен был по тем книгам споры оные разрешать и всегда почти сими разборами заниматься. Сие производило величайший государству вред, ибо весьма часто случалось, что в походах против неприятеля не столько занимались победою, сколько старшинствами своими, нередко проигрывали от того сражения и опустошалось отечество».[20]

Сложившись в Московском государстве к началу XVI века, обычай местничества способствовал поначалу консолидации аристократических родов. Вместе с тем он во все времена препятствовал развитию государственного сознания в русском правящем сословии. Интересы своего рода аристократы ставили выше интересов государства. Неопределенный, запутанный характер местнической системы назначения на должности создавал почву для постоянных раздоров в среде знати. Во многом именно эти раздоры стали причиной краха Московского государства в начале XVII века. Избрание рода Романовых на царский престол, хотя и ознаменовало собой окончание Смуты, не прекратило вражды между аристократическими родами за места в государственном управлении. Местнические раздоры были особенно опасны для государства во время войн: они ослабляли боеспособность войск и тем самым создавали угрозу военного поражения, а значит больших людских, материальных и территориальных потерь для страны.

Поэтому еще со времен Ивана Грозного русские цари предпринимали попытки ограничить применение принципа местничества при назначении на армейские должности. Боролся с местничеством и Борис Годунов. В царствование Михаила Федоровича стали приниматься меры для искоренения местничества не только в организации армии, но и в устройстве российского политического быта как такового. При этом к представителям аристократии, стремившимся отстаивать, несмотря на царские указы, принципы местничества, применялись довольно строгие наказания.

Царь Алексей Михайлович продолжил политику борьбы с местничеством. По подсчетам историка А. П. Зернина, произведенных на основании записей в разрядных книгах за период с 1645 по 1675 год включительно, на имя его величества было подано 127 челобитий со стороны радетелей местнического порядка. По ним было вынесено 46 приговоров о заточении в тюрьму, 14 — о назначении телесных наказаний, 3 — о наложении денежных взысканий, на 20 челобитий царь ответил радетелю местничества угрозой наложить на него опалу или какое-либо «великое наказание», вплоть до заточения в тюрьму. В ряде случаев Алексей Михайлович оставлял такие челобития без какого-либо ответа и только в 8 случаях пошел на уступку.[21]

Однако ни угрозы великих наказаний, ни исполнения этих угроз не могли сломить приверженности русской знати к местничеству.  И Федору Алексеевичу с самого начала царствования пришлось принимать специальные меры для ограничения применения этого обычая при назначениях на государственные должности. При этом он действовал поначалу точно так же, как его венценосный отец.

5 ноября 1678 года, в разгар войны с Турцией и Крымским ханством молодой царь — по совету с патриархом Московским Иоакимом и с боярами — огласил приговор, предписывавший не соблюдать местничества в походе против турецкого султана и крымского хана. Федор Алексеевич не запрещал данным приговором местничество, но лишь приостанавливал действие этого обычая на время военного похода против турок и крымских татар. Более того, он косвенно подтверждал законность местничества как принципа назначения на государственные должности. В соответствии с ним самой по себе принадлежности к знатному роду было недостаточно для занятия высокого места в должностной иерархии. Представитель знатного рода получал преимущество при назначениях на должности только в том случае, если его ближайшие предки и сам он служили на более высоких местах в государственном управлении. Если же кто-то из них занимал какое-то время низкое место на государственной службе, то он и его потомки теряли, согласно обычаю местничества, право на получение высокого поста в государстве. Приостанавливая своим приговором от 5 ноября 1678 года действие принципа местничества при назначениях в армии на время войны России с Турцией и Крымским ханством, Федор Алексеевич позаботился о том, чтобы назначение представителей знатных родов на более низкие войсковые должности не учитывалось в последующем, при назначениях на государственные должности по окончании данной войны. Жестокими наказаниями государь соответственно угрожал не приверженцам местничества, но лишь тем из них, кто будет принимать во внимание случаи понижения должностного статуса какого-либо знатного человека во время его службы в войске, выступившем в поход против турок и крымских татар, и протестовать на этом основании против его назначения на высокую должность.

2 ноября 1679 года был объявлен еще один царский указ о местничестве. На этот раз Федор Алексеевич, посоветовавшись с патриархом Иоакимом и поговорив с боярами и окольничими и думными людьми, повелел: «Впредь во всех ходах, для почести за святыми иконами, боярам и окольничим и думным и ближним и всяких чинов людям, кому где великий государь быть укажет, меж себя всем быть без мест и впредь в случаи того никому не ставить и к счетным отеческим делам в розряде[22] ни у кого ни на кого случаев таких не принимать, и в укоризну и в потерку никому того себе не ставить, и тем их никому не попрекать, и впредь с сего числа тех ходов в розряде в книгу не записывать, чтоб вышеписанным чинам от того меж себя ссор и нелюбия не было».[23]  Издавая приведенный указ, Федор Алексеевич, так же как и в предыдущем случае, следовал примеру своего отца. Царь Алексей Михайлович в свое время приказывал боярам и окольничим, и думным и ближним людям, и стольникам и дворянам, а с ними полковникам и стрелецким головам и полуголовам не считаться в отечестве во время крестного хода от Соборной церкви Успеяния Пресвятой Богородицы в Сретенский монастырь, но становиться на то место, которое государь укажет.

Ограничивая местничества в церемониально-религиозной сфере, русские цари приучали бояр и дворян к мысли о том, что не только главным, но и единственным фактором, определяющим их место в служебной иерархии, является воля государя: каждый из них будет служить там, «где великий государь быть укажет».

Наиболее пагубные для государства последствия могло иметь сохранение местничества в организации войска, поэтому русские цари чаще всего именно в этой сфере приостанавливали действие местнического обычая. Неудивительно, что и окончательная отмена местничества в царствование Федора Алексеевича была связана с его попыткой провести военную реформу.

24 ноября 1681 года государь назначил князя Василия Васильевича Голицына председателем комиссии, составленной из некоторого числа избранных стольников и генералов, стольников и полковников, стряпчих и дворян, жильцов и городовых дворян, а также детей боярских. Данный царский указ положил начало весьма значимой для дальнейшего развития Русского государства реформе. Ее основные положения были закреплены принятым 12 января 1682 года «Соборным деянием об уничтожении местничества».[24]

Согласно этому акту, комиссии во главе с князем В. В. Голицыным было поручено рассмотреть лишь способы улучшения устройства государевых войск  и управления ими. «Ведомо Ему Великому Государю учинилось, — говорилось в «Соборном деянии», — что в мимошедших воинских бранях, будучи на боях с Его Государевыми ратными людьми, Его Государевы неприятели показали новые в ратных делах вымыслы, которыми желали чинить поиски над Его Государевыми ратными людьми, и чтобы для тех нововымышленных неприятельских хитростей учинить Ему Великому Государю в Своих Государских ратях рассмотрение и лучшее устроение, которым бы устроением Его Великого Государя ратям в воинские времена иметь против неприятелей пристойную осторожность и охранение, и чтобы прежде бывшее воинское устроение, которое показалось на боях неприбыльно, применить на лучшее; а которые и прежнего устроения дела на боях с неприятелями имеются пристойны, и тем быть без применения».

Однако из обзора событий, происходивших при царском дворе с конца 1681 до 1684 года, который был составлен бывшим подьячим Тайного приказа, учеником Симеона Полоцкого, монахом Сильвестром, следует, что перед комиссией князя В. В. Голицына была поставлена более конкретная задача задача: она должна была рассмотреть вопрос об уничтожении местничества, причем не только в организации командования войсками, но и в государственном управлении вообще.

Согласно «Соборному деянию», выборные люди, обсудив меры, необходимые для лучшей организации войска, пришли к мнению, что государю следует приказать «стольникам и стряпчим, и дворянам и жильцам служить полковую службу по прежнему, и расписать бы их все в роты, а не в сотни; а вместо бы сотенных голов, для лучшего устроения и крепкого против неприятелей стояния, быть у них ротмистром и поручиком из стольников и из стряпчих и из дворян и из жильцов, и изо всех родов и чинов с головы беспременно, и меж себя без мест и без подбора, кому в каком чине Он, Великий Государь, быть укажет». При этом было высказано предложение сформировать каждый полк из 6 рот, а роту — из 60 человек. Бояре доложили Федору Алексеевичу об этих мнениях выборных людей. Государь приказал сообщить выборным людям, что повелел, чтобы все было устроено так, как они объявили боярам, и дабы выборные люди вместе с боярами написали, кому быть ротмистрами и поручиками, и доложили о том его величеству. А для того, чтобы они знали из кого выбирать, его величество «указал прочесть им подлинный список стольников и стряпчих и дворян и жильцов», и те подлинные списки выборным людям были прочтены.

После этого, как рассказывается, в «Соборном деянии», бояре и выборные люди написали имена тех, кого они считали достойными чинов ротмистра и поручика, и по написании имен снова обратились с челобитной к царю Федору Алексеевичу через князя Голицына и бояр, сказав им, что по указу великого государя, «они, выборные люди и братья их и дети и сродники написаны в ротмистры и в Поручики; а Трубецких де, и Одоевских, и Куракиных, и Репиных, и Шенных, и Троекуровых, и Лобановых-Ростовских, и Ромодановских, и иных родов в те чины никого ныне не написано, для того, что за малыми летами в чины они не приказаны, и опасно им того, чтобы впредь от тех вышеписанных и от иных родов, которые ныне в ротмистрах и в поручиках не написаны, не было им и родам их в том укоризны и попрека, и чтобы Великий Государь пожаловал их, велел тех всех родов, которые ныне в ротмистры и в поручики для вышеобъявленных причин не написаны, и в которых родах впредь будут дети, писать в те же чины в ротмистры и в поручики в то время, как они в службу поспеют и в чины приказаны будут, чтобы им впредь от тех родов в попреке и в укоризне не быть. И для совершенной в Его Государских ратных и в посольских и во всяких делах прибыли и лучшего устроения, указал бы Великий Государь всем боярам и окольничим и думным и ближним людям и всем чинам быть на Москве в приказах и в полках, у ратных и у посольских и у всяких дел и в городах меж себя без мест, где кому Великий Государь укажет, и никому ни с кем впредь разрядом и местом не считаться, и разрядные случаи и места отставить и искоренить, чтобы впредь от тех случаев в Его Государевых ратных и во всяких делах помешки не было, и чтобы их челобитье Великому Государю донести».

Князь Голицын и бояре донесли это челобитье выборных людей до царя Федора Алексеевича, и государь приказал собраться у него в палатах святейшему патриарху с архиереями и «с выборными властями», а также боярам и окольничим и думным людям, чтобы «то доброначинаемое дело им объявить и при помощи Божьей усоветовать, в каком определении тому удобнее быть». И в 12 день января собрались они в государевых палатах.

Согласно «Соборному деянию об уничтожении местничества», созванное 12 января 1682 года совещание открылось с объявления челобитья  выборных людей. После этого выступил Федор Алексеевич. В начале своей речи государь напомнил присутствовавшим, что Бог всем правит и все содержит и всем монархам и человекам повелевает жить и пребывать благочестно и праведно, и что  «им же цари царствуют и сильные держат землю», и именно от великодаровитой и всемощной десницы Бога он, государь, принял царский скипетр, царство и державу, дабы управлять не по своей, но по Божьей воле. И по Божественному повелению ему, государю, подобает всех тех, над кем он властвует, укреплять «к мирному, благоутешному и любовному» состоянию, и это укрепление «предумышлять, устроять и уставлять», а если что имеется к погибели и к умалению общего добра, то разрушать и искоренять это.

Далее Федор Алексеевич сообщил, что до его царского слуха дошли известия о некой, любовь, правду и мир терзающей ненависти, о делах, рождающих вражду и злобу, из-за которых военачальники, столь же благородные, как и прежде, «не возможают над противным побед являти».  «При давних убо предках Наших, Великих Государях Российского Царствия, — продолжил царь свою речь, — честных родов бояре и воеводы славные и достопамятные победы и одоления над многими неприятельскими полками показали, и таковым за Божьей помощью ратоборством велию тишину и мирное пребывание Христианскому множеству приносили, но понеже злокозненный плевелосеятель и супостат общий дьявол, видя от такового славного ратоборства Христианским родам тишину и мирное устроение, а неприятелям Христианским озлобление и искоренение, всеял в незлобливые преждебывших тогда славных ратоборцев сердца местные случаи возлюбить, от которых в мимошедшие времена в ратных и посольских и во всяких делах чинилась великая пагуба, и ратным людям от неприятелей великое умаление».

Указав на дьявольскую природу местничества, Федор Алексеевич напомнил собору, что его дед Михаил Федорович и отец Алексей Михайлович старались искоренить сей вредоносный для государства обычай и неоднократно издавали повеления, дабы ратные люди были без мест, а тех, кто, презрев их государские повеления, «вчинали тогда места», подвергались разорению «отъятием поместий их и вотчин». При этом царь отметил, что и он, следуя благому намерению своих предков, заботился о том, чтобы совершенно искоренить местничество и тем «ратное управление и в иных государственных делах устроение, для общей высоких и меньших чинов всего своего царствия пользы, лучше и добрее постановить». Свою речь Федор Алексеевич закончил заявлением о том, что ныне настало время дать этому намерению «пристойное определение». После этого он обратился к патриарху Иоакиму с пожеланием, чтобы и он высказал мнение — быть ли всем разрядам и чинам без мест, или по прежнему быть с местами.

Патриарх в своем выступлении показал, что местничество, сея вражду не только между различными родами, но и внутри одно и того же рода, противоречит заповедям Христовым. Вместе с тем он заверил царя, что будет вместе со всем духовенством «соборне и келейнее приносити ко всемогущему Богу молитвы и моления», дабы тот всемогущий господь Бог соблаговолил привести царское намерение «к совершению, чтоб от того любовь сохранялась и в человеческие сердца вкоренялась», и царствие российское «мирно строилось».

Выслушав речь патриарха, государь предоставил слово боярам, чтобы и они чистосердечно донесли каждый свое мнение о том, как поступить с обычаем местничества. И все они с усердием объявили, чтобы государь указал «всем им во всяких чинах быть без мест».

В ответ на это Федор Алексеевич заявил, что от сего времени повелевает своим боярам и окольничим и думным и ближним и всяких чинов людям «в приказах и у расправных, и в полках у ратных, и у посольских, и везде у всяких дел быть всем меж себя без мест, и впредь никому ни над кем мимошедшими находами не возноситься, также и в попреках никого ничем не укорять и не попрекать, и в укоризну прежних дел, где кто был по воле государской в нижних чинах, или за скудостью, или за иным каким случаем, и в нижних чинах был, того ему в обличение не ставить, и никакими вымыслами никого ничем мимошедшими пореками не бесчестить».  Для упрочения своего повеления царь указал предать огню все записи о местах.

Радостно приняв и благоохотно утвердив это царское повеление, собор возгласил: «Да погибнет в огне оное, Богом ненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее, местничество и впредь да не воспомянется вовеки!»

В тот же день книги, содержавшие записи о местах, были преданы огню. Об этом было немедленно доложено государю. По словам «Соборного деяния», Федор Алексеевич, «видя тому всему богоугодному делу совершение, возрадовался радостью велию зело (т. е. очень сильно. — В. Т.), и изволил Своих Государевых бояр и окольничих и думных людей, за такое их благое дело, которым вражды пресечение имать быть, милостиво похвалить». В знак благодарности его величество разрешил дворянству иметь в своих домах заведенные в царствование Ивана Васильевича (Грозного) родословные книги и продолжать их в прежнем порядке. Одновременно царь повелел завести такие же книги и в Разрядном приказе, но с те лишь условием, чтобы они не использовались для возобновления местнических споров.

Основное содержание «Соборного деяния об уничтожении местничества» завершалось повторением угрозы жестоких кар тем, кто в нарушение царского указа и повеления будет, ссылаясь на прежние записи мест, кого-либо бесчестить и попрекать. Таким людям обещалась от государя опала и разорение «безо всякой пощады».

Историк Иван Никитич Болтин (1735–1792) писал об этой реформе царя Федора Алексеевича: «Уничтожением местничества уничтожено бесчестное и вредное право присвоять себе почести и чины без заслуг и достоинств и от того происходящие распри и ненавидения между вольмож и даже между однородцев, наносящие вред общественному благу и в делах государственных неустройство, медленность, упущение. Порода тогда занимала место достоинств и способностей: заслуги отца или деда напыщали гордостию недостойного сына или внука и отнимали от него охоту учиться, трудиться и радеть о доставлении себе отличия. Упразднением сего смеха достойного тщеславия ободрена служба, возвращено достоинству принадлежащее ему предпочтение, а заслугам — почесть; пресечены все злоупотребления преимуществ, привязанных к породе».[25] В действительности местничество не исчезло сразу после принятия «Соборного деяния» о его уничтожении. Окончательно его уничтожил лишь Петр I.

                                     *                   *                   *

По всей видимости, отмена местничества мыслилась Федором Алексеевичем в качестве меры, призванной открыть путь для всеобъемлющей реформы системы государственной службы. На это указывает прежде всего проект устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по тридцати четырем степеням, составленный примерно в конце 1681 – начале 1682 года или вскоре после принятия «Соборного деяния об уничтожении местничества.

Данный проект устанавливал деление государственных чинов на 34 степени и соответственно создание новой служебной иерархии. Его составителем было, скорей всего, лицо духовного звания, знавшее систему государственной службы Византии. На это указывает прежде всего тот факт, что наряду с русскими названиями должностных лиц в тексте документа приводятся соответствующие им наименования должностей византийского государственного управления.

Предписанная проектом должностная иерархия предполагала отмену местничества и обособление гражданских чинов от военных.

Главной функцией чиновника первой степени был надзор над судьями. В проекте о нем говорилось следующее: «Болярин, а с ним  нашего ж царского величества боляр и думных людей дванадесять лиц; гречески ж именуетца той болярин доестик феметом,[26] сиречь предстатель и рассмотритель над всеми судиями царствующего града Москвы, или дикеофилакс. И тии все дванадесять заседателей в нашей Царского Величества к тому устроенной Полате должни всегда пребывати и испытанно ведати, чтоб всякий судья исполнял нашего Царского Величества повеление и грацкой суд праведно и рассудительно; аще либ кого неповинно осудили и той болярин с товарищи своими должен того дела рассмотрити и беспомощного избавити от неправды по правде его от руки сильного; а судии чинить указ смотря по его вине, дабы всяк неправдою обидимый избавлялся их прилежным в Полате рассмотрением и никто б обидим силою не был».[27]

Чин второй степени был военным. Он именовался как «болярин и дворовый воевода», а по гречески — «севастократор» или «критис ту фусат». Функциями этого должностного лица было, согласно проекту, охрана «со всяким усердием и неусыпным промышлением» государского здравия, обеспечение царских ратей оружием, хлебными и воинскими припасами, воспитание в русских воинах «здравого о всем рассуждения», забота о том, чтобы они не испытывали ни в чем недостатка.

К третьей степени был отнесен чин «болярина и наместника Володимерского». В служебной иерархии он стоял выше всех других наместников, что особо подчеркивалось его местом в Боярской думе. Рассматриваемый проект устанавливал, что «сей наместник между иными наместниками имеет первоседание».[28] Это означало отход от существовавшей прежде традиции, согласно которой бояре занимали места в Думе по знатности своих родов.

Чином четвертой степени был назван «болярин и воевода Северского разряду». Носитель его имел свое пребывание в Севске и должен был охранять юго-восточные рубежи Российского государства. Это был военный чин: в распоряжении «болярина и воеводы Северского разряда находились отряды ратных людей, всегда готовых к отпору неприятелю.

Чином пятой степени считался «болярин и наместник Новгородский». В царских палатах ему надлежало иметь среди наместников «второседание», то есть второе место вслед за наместником Владимирским.

 К шестой степени был отнесен чин «болярина и воеводы Володимерского разряду». В отличие от чина третьей степени — «болярина и наместника Володимерского», данный чин был военным: его носитель командовал войсками и должен находиться в готовности без промедления выступить в военный поход, если будет на то приказ царя.

Чином седьмой степени был назван в проекте устава о служебном старшинстве бояр «болярин и наместник Казанский». В царских палатах он имел среди наместников «третье седение».

Чином восьмой степени был объявлен «болярин над пехотою». В качестве греческого эквивалента этого наименование было приведено словосочетание «мегас стратопедархис».

«Болярин над конною ратию» был приписан проектом к девятой степени. Для этого чина приводилось также греческое название — «стратопедархис тон монокаваллон».

«Болярин и дворецкий» (по-гречески: мегас доместикос) был представлен в качестве чина десятой степени. Главные функции этого должностного лица, перечисленные в рассматриваемом проекте, состояли в том, чтобы готовить государскую трапезу, указывать дворовым чинам, «кому, где и в каком поведении бытии достойно и во всяких поведениях дворовых остерегателну».  Кроме того, на «болярина и дворецкого» возлагалась задача обеспечивать царский дворец всем необходимым, а во время приезда иностранных послов указывать, кому какое место занимать.

На одиннадцатую степень был возведен чин «болярина и наместника Астраханского». Проект устанавливал, что меж наместниками он имел в царских палатах четвертое место.

К двенадцатой степени относился военный чин «болярина и воеводы Новгороцкого разряду». Главной функцией его носителя была охрана границ Российского государства.

«Боляре и наместники» других местностей и «бояре и воеводы» иных разрядов были расставлены проектом по степеням с 13-й по 16-ю, с 18-й по 24-ю и с 26-й по 29-ю.

К семнадцатой степени был отнесен чин «болярина и оружейничего». Проект давал следующее определение этой должности: «Болярин и оружейничий то есть, что устрояет в нашей Царского Величества Оружейной Палате всякие государские воинские брони, что употребляем мы, Великий Государь, наше Царское Величество, в воинское время против неприятеля. Еще ж то его должность, чтоб всего нашего государства рейтарские и пехотные полки устроены были всяким ратным устроением, что к воинскому делу належит, и в нашей бы Царского Величества казне всяких воинских припасов было в запасе излишнее».

К двадцать пятой степени был причислен рассматриваемым проектом «обоих сторон Днепра гетман» Иван Самойлович. При этом указывалось, что он имеет свое пребывание, со всем Запорожским войском, в городе Батурине и находится всегда в готовности воинской там, где ему великий государь повелит.

К тридцатой степени был приписан чин кравчего. В проекте приводилось его греческое наименование — куропалат и отмечалось, что по государской милости он имеет место в царских палатах между бояр и окольничих. Во время же трапезы царя с боярами, окольничими, думными людьми и послами иностранных государств кравчий должен был стоять у стола и неотступно пребывать перед лицом его величества.

Чином тридцать первой степени был назван в проекте «начальник над чашниками» (по-гречески: «епикерн»), то есть над слугами, разносившими чаши с винами во время царского обеда.

К тридцать второй степени были отнесены 20 окольничих и наместников (вологодский, костромской, коломенский, дорогобужский и др.).

В тридцать третьею степень был поставлен «постельничий» (по гречески: «протовестиарий»). Проект называл его первым казне его царского величества хранителем, поскольку он в своем хранении государевы одежды и всякие многоценные вещи, необходимые его величеству.

К последней, тридцать четвертой, степени были отнесены проектом устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей 20 думных дворян и наместников (шацкий, алаторский  каргопольский, муромский, калужский, звенигородский и т. д.), а также «печатник» (хранитель царской печати) и «думный дьяк» государственных посольских дел.

Очевидно, что приведенный проект представлял собой всего лишь начальный вариант устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей. Если бы он поступил на обсуждение в Боярскую думу, то, несомненно, подвергся бы изменениям. Однако установленные этим документом обособление гражданских чинов от военных и правило, по которому места в Думе должны были определяться не породой, а чином, отражали требование времени и вряд ли были бы отвергнуты. Без этих нововведений состояние государственного управления в тогдашней России не могло быть улучшено.

Реформа государственной службы, которую готовился провести Федор Алексеевич, имела еще одно важное значение: она была призвана придать служебным чинам действительное содержание. В течение XVI — первой половины XVII веков многие из них оказались обособленными от должностей, которые обозначали, то есть превратились в почетные звания — титулы, не дававшие сами по себе власти. Князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский, служивший царю Василию Ивановичу и затем его вдове великой княгине Елене (Глинской), которая правила государством в период малолетства царя Ивана Васильевича, имел чин конюшего и звание наместника Володимерского. При этом на самом деле он не был наместником города Владимира. Конюший Борис Федорович Годунов носил в царствование Федора Ивановича чин наместника Казанского, но по должности наместником Казани не являлся. Лишенным реального содержания мог быть и чин дворецкого. Служивший царю Василию Ивановичу и затем его вдове великой княгине Елене князь Дмитрий Федорович Палетцкий носил чин «дворецкого Нижнего Новагорода», но по должности таковым не был.

Разработанный в последний год царствования Федора Алексеевича проект устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей предполагал, что чинам будут соответствовать конкретные должности и что именно чин, а не происхождение, будет определять статус лица, состоящего на государственной службе.

                                     *                   *                   *

В последний год царствования Федора Алексеевича был составлен еще один весьма значимый для дальнейшего развития Российского государства документ — законопроект об учреждении в Москве училища по чину Академии. В «Историческом известии о Московской академии» Федора Поликарпова возникновение у Федора Алексеевича мысли о создании этого училища связывается с беседой его величества с иеромонахом Тимофеем, состоявшейся в 1679 году. В течение нескольких лет Тимофей путешествовал по святым местах в Палестине и потом некоторое время пребывал в святогорских монастырях на Северском Донце. При встрече с государем иеромонах рассказал ему о притеснениях, которые были вынуждены терпеть православные люди, жившие в Христовых местах, об упадке свободных греческих наук, необходимых для усвоения православного богословия. По словам Федора Поликарпова, благочестивый царь, услышав это, «сердцем вельми умилился» и божественным огнем по благочестию был воспален. Он возжелал умаляемые в Палестине греческие науки «насадити и умножити» в Москве. Призвав к себе патриарха Иоакима, царь попросил его учинить греческое училище, поручив его Тимофею. Патриарх с радостью взялся за дело. Тимофей был принят на службу в Московскую патриархию крестовым священником. Для устройства училища были отведены три верхних палаты в типографии. Собрав 30 детей разных чинов, патриарх велел мирянину греку Мануилу обучать их греческому языку, а Тимофея поставил в качестве ректора надзирать над ними. А царь тем временем обратился к Вселенскому патриарху с просьбой прислать в Москву «учителей православных, в греческом и латинском диалектах и во всех свободных науках искусных, паче же свидетельствованных в вере и догматах греческого закона».[29]

В сентябре 1681 года был составлен проект царской «Привилеи (Привилегии)», призванной узаконить статус Академии греческих наук. Составителем этого документа был, по всей видимости, монах Сильвестер (Медведев). Во всяком случае, именно он представлял «Привилею» Федору Алексеевичу на утверждение, именно он вручал ее царевне Софье 21 января 1685 года.

Учреждение в Москве Академии представлялось в «Привилее» в качестве деяния, совершаемого царем во исполнение царских должностей. Первой и величайшей среди них называлось «охранение восточной православной веры» и забота о ее расширении, а также «о благочинном государства управлении и о защищении имети тщание».[30] Родительницей же этих и прочих царских должностей объявлялась мудрость, «ибо оною, — подчеркивалось в «Привилее» Академии, — паче иных всех образов слава Божия умножается, православная наша восточная Вера от злокозненных еретических хитростей в целости сохраняется и расширяется; варварские народы богознанием просвещаются; иноверные царствия ко благоверию обращаются; правоверные же ко известнейшему познанию догматов Веры достизают и очищения совести хранити научаются. Тоюжде вся царствия благочинное расположение, правосудства управление, и твердое защищение, и великое распространение приобретают». При этом мудрость признавалась в «Привилее» способом познания в «вещах гражданских и духовных» злого и доброго, источником всех благих даров людям от Бога.

Ради познания мудрости и учреждалась в Москве Академия. «И благоволим, — заявлял царь в своей «Привилее», — в царствующем нашем и богоспасаемом граде Москве при монастыре премудрости и смысла подателя Всемилостивого Спаса, иже в Китае на песках, нарицаемом Старый, на взыскание юных свободных учений мудрости и собрания общего ради от благочестивых и в писании божественном благоискусных дидаскалов, изощрения разумов, храмы чином Акадимии[31] устроити; и во оных хощем семена мудрости, то есть науки гражданские и духовные, наченше от грамматики, пиитики, риторики, диалектики, философии разумительной, естественной и нравной, даже до богословии учащей вещей божественных и совести очищения постановити. При том же и учению правосудия духовного и мирского, и прочим всем свободным наукам, ими же целость Академии, сиречь училищ, составляется бытии».[32]

Из этого заявления видно, что учебная программа Академии предполагала изучение, помимо богословия, широкого круга светских гуманитарных наук, в том числе светской юриспруденции.

Царской «Привилеей» создавалась для этого учебного заведения довольно солидная материальная база. Ему передавался Спасский монастырь, «иже во граде, близ Неглинных врат» с землями подле него, а также Богословский монастырь в Переславле на Рязанщине, Андреевский и Даниловский монастыри на Москве-реке, Стромынский Троицкий монастырь в Московском уезде, Николаевский Песножский и Борисоглебский монастыри, да Медведева пустынь с крестьянскими дворами и земельными угодьями в Дмитровском уезде, «да в Чугуеве на Опаковке колодези» пасечное пустое место со всеми угодьями и землею. Кроме того, Федор Алексеевич пожаловал учреждавшейся Академии в вечное пользование царскую дворцовую Вышегородскую волость, в Верейском уезде, со всеми крестьянскими и бобыльскими дворами и со всеми угодьями и с мельницами, пустошь в Боровском уезде в Лавышеском стане, пустошь Пашково, пустошь Зайцово, пустошь Насоново на реке Мелюшевке, пустошь Комуково на реке на Суходоле, пустошь Насина на Суходолеже, пустошь Гондурово на реке на Луже, расположенные на той же реке пустошь Немцово малое и пустошь Немцово большое.

 В дополнение к этой материальной поддержке Академии царь дозволил «всякого чина людям, хотящим ради славы Божьей и душ своих спасения», делать благотворительные взносы на пропитание и одежду ученикам.

Царская «Привилея» предписывала быть в Академии блюстителю и учителям, благочестивым и от благочестивых родителей рожденным, и воспитанным во православной христианской восточной вере российского и греческого народа».[33]

На обучение в Академию царь указывал принимать людей всякого чина, сана и возраста, но только православной веры. При этом его величество предписывал преподавать здесь лишь науки, одобренные церковью.

Учреждая Академию, Федор Алексеевич одновременно вводил запрет на обучение в Москве в своих домах «греческому, польскому и латинскому и прочим странным языкам без ведомости и повеления училищ блюстителя и учителей», предписывал не держать домашних учителей и детей своих не учить, кроме как «в сем едином общем училище», дабы «от разных домовых учителей, паче от иностранных и иноверных», не вносилось в общество какой-либо «противности православной вере и не возникало разногласия.[34] За нарушение этого указа царь грозил жестокими наказаниями. «Аще же кто дерзнет сие наше Царское повеление приобидити, — заявлял государь в «Привилее» Академии, — и оному да мстити наше Царское правосуждение на его имении, яко преступнику нашего Царского повеления».[35]

  Вместе с тем Федор Алексеевич брал под защиту учеников учреждаемого им училища, в особенности проявивших усердие в учебе, в тех случаях, когда обнаруживалось, что на них лежат отцовские долги или вина за совершение каких-либо незначительных правонарушений. Царской «Привилеей» было установлено следующее правило: «Аще же на которых учениках, того училища записанных, паче же наиприлежно учащихся, объявится на их лицах долги отцовские, а заплатить им будет нечем, или иные какие вины, и в тех винах разве убийственных, и иных великих дел, донеле же имут они во учении пребывати, суда на них самих не давати, ради препятия науки».[36]  Ученики, совершившие преступления, кроме убийства и других тяжких деяний, подлежали суду не в приказах, а в самой Академии. Судьями по таким делам выступали блюститель Академии и учителя, а приговор утверждался государем. Если же ученик совершал убийство или другое тяжкое преступление, то дело его должно было рассматриваться обыкновенным порядком, то есть в приказах, но с ведома блюстителя.

Наряду с этим царская «Привилея» предусматривала особый порядок суда над блюстителем Академии и учителями, совершившими какие-либо проступки. Так, если блюститель Академии преступал церковное предание в своих речах или делах, то его судили учителя в присутствии представителей царя и патриарха. Если же из учителей кто-либо впадал в такое же или иное прегрешение, то он судился коллегией, состоявшей из блюстителя и учителей Академии. Но приговор такого суда вступал в силу только после того, как государь, посоветовавшись с патриархом, утвердит его.

С другой стороны, царь обещал поощрять учителей Академии, не совершавших никаких правонарушений и добросовестно относившихся к своим обязанностям, заявляя в своей «Привилее»: «А которые в том нашем училище учители труд свой в научении юных явят прилежный, и время довольное в том потруждаются, и те за оный их подьятый труд, ради их к старости успокоения, пожалованы будут, за свидетельством блюстителя и учителей, за их труды нашим особым достойным трудам их жалованьем».[37]

Достойное вознаграждение и возведение в приличные чины обещал Федор Алексеевич и тем трудолюбивым учащимся, которые будут прилагать старание в исследовании различных диалектов славянского, древнегреческого, польского и латинского языков. При этом царь заявлял, что в государственные чины — в стольники, в стряпчие и прочие — благородные будут жаловаться им «ни за какие дела, кроме учения», и «явственных» военных и иных государственных заслуг, способствующих усилению государственной власти и расширению государства.

«Привилеей» допускалось преподавание в Академии иностранных ученых. Но для этого каждый из них должен был сначала получить свидетельство о своей пригодности к преподавательской деятельности в русском учебном заведении от блюстителя и учителей Академии. Иностранный ученый мог стать преподавателем Академии только в том случае, если в его учениях письменных и устных не было ничего противного православной вере и церковным преданиям.

Содержание царской «Привилеи» учреждавшейся в Москве Академии показывает, что это училище мыслилось в качестве их оплота в стране. Хранение же православной веры и церковных преданий в рамках самой Академии возлагалось царем на блюстителя и учителей.

Федор Алексеевич утвердил своей подписью этот документ, но смерть не позволила ему осуществить план создания в Москве на его основе духовно-светской академии — учебного заведения университетского типа, обладающего солидной материальной базой и рядом присущих западноевропейским университетам привилегий.

Содержание утвержденной царем Федором Алексеевичем «Привилеи» показывает, что он придавал образованию государственное значение. Учебное заведение было для него не только инструментом развития наук, но и средством воспитания молодых людей в духе приверженности к своему отечеству и отеческой вере.

Оценивая усилия Федора Алексеевича, направленные на создание в России системы государственного образования, митрополит Московский Платон писал: «От сего благоразумного государя все просвещение и поправление происходило не вдруг; но помалу и соображением свойства народа, что все было бы еще тверже и надежнее, яко он основывал то на благочестии и утверждал своим благочестивым примером».[38]

                                     *                   *                   *

Подобный характер имели все реформы, предпринятые Федором Алексеевичем. За несколько лет своего царствования он успел совершить то, что другие властители неспособны были сделать и за несколько десятилетий. Особенно плодотворным являлся последний год его государственной деятельности. Помимо мер по совершенствованию государственного управления, улучшению организации армии и развитию просвещения в России, молодой царь готовил земельную реформу[39], налоговую реформу, приступил к осуществлению епархиальной реформы[40].

Кроме того, была разработана и начала осуществляться на практике система мер по социализации убогих и нищих. Федор Алексеевич повелел своим указом «О призрении убогих и уменьшении нищих», изданным осенью 1681 года, «построить две шпитальни или богодельни: одну в Знаменском монастыре, что в Китае (т. е. Китай-городе. — В. Т.), а другую — в Гранатном дворе, что за Никитскими вороты». При этом государь позаботился о материальном обеспечении этих учреждений, отдав им вотчины, которые были за Архангельским владыкой и за Знаменским монастырем. Этими мерами его величество хотел добиться, «чтобы впредь по улицам бродящих и лежащих нищих (меж которыми притворные воры, и всем здоровы и работать могут) не было».  Достижению данной цели Федор Алексеевич придавал нравственно-религиозное и государственное значение, о чем свидетельствуют следующие слова его указа: «Таковым великим государям, где бедные и старые люди, которые никакой работы работать не могут, а наипаче же служилого чина, которые тяжкими ранами на государевых службах изувечены, а приюту себе не имеют, и должно по смерть их кормить, за такое благое дело последует от господа Бога временное и вечное благословенство. И не за которые дела не обещал вечной дати живот, точию за творящим милость к бедным, как сам Господь повелевает: милости творите паче, нежели жертвы. И такое государство бывает от всяких наветов соблюдаемо, как псаломник глаголет: блажен разумевая на нища и убоги, в день лют избавит его Господь».

Содержание Указа «О призрении убогих и уменьшении нищих» показывает, что молодой царь стремился этой мерой оздоровить народ. «А когда такие увечные люди будут от бродящих притворных нищих разобраны и ходить им по улицам возбранится, — говорилось в данном указе, — тогда те здоровые нищие, также и дети их (которых множество великое по улицам бродит, и ни к чему их не учат, а возрастут, кроме воровства от таких бродящих людей не возможно быти) принуждены будут хлеб свой заживать работою или каким ремеслом к общенародной пользе, потому что всякая праздность не приводит человека к иному, точию к злым делам и воровству».

Федор Алексеевич проявлял заботу и о том, чтобы избавить нищих от болезней. «А для лечьбы их во всякой нужде, — гласил царский указ, — надобно, чтоб у них был приставлен дохтур, аптекарь да лекарей человека три или четыре с учениками и аптека небольшая, для того, что со всяким рецептом ходить в город неудобно. А лекарства можно про них держать недорогие, однако ж пользу будут чинити».

Помимо этих мер предполагалось создать специальные дворы для обучения детей нищих разным ремеслам — «какому кто похочет». Вместе с тем детей предлагалось отдавать в домашнее обучение к мастерам, а нищенствовавших девок — «по монастырям для учения ж». По достижении бывших нищих совершеннолетия и приобретении ими профессии, позволявшей прокормит себя с женою, они должны были отпускаться на волю, а для тех из них, кто женился, допускалась даже возможность покупать за счет государства дворы для ведения хозяйства. Молодой царь считал, что подобные меры принесут благо не только им, но и государству. «И от таких людей и впредь уже во граде прибыток, а воровства от таких опасаться нечего, потому что ему уже способ, чем сыту быть дан».

                                     *                   *                   *

Государственная деятельность царя Федора Алексеевича была реформаторской, преобразовательной по своей сути. Ею закладывались основы новой организации государственного управления в России и фундаментальные предпосылки для обновления русского общества в целом. При этом очевидно, что Федор Алексеевич понимал закономерности государственной и общественной жизни явно лучше своего младшего брата (по отцу), вошедшего в русскую историю в качестве великого государя-реформатора, более бережно относился к русским традициям, чем он, был нравственно и умственно выше его, отличался по сравнению с ним более высокой образованностью. Обладая такими преимуществами, Федор Алексеевич мог своими реформами достичь более великих результатов, чем достиг Петр I, и при значительно меньшей трате общественных сил и меньших страданиях народа.

Смерть Федора Алексеевича на седьмом году его правления была огромной утратой для России. Это сполна осознавали в русском обществе. Недаром реакцией на нее со стороны его поданных была искренняя всеобщая скорбь.

Прах Федора Алексеевича был погребен в Архангельском соборе на следующий день после его кончины, то есть 28 апреля. Позднее напротив гроба была установлена доска с изображением царя в полный рост. По обеим сторонам этого портрета, в четырех местах, была нанесена следующая надпись:

 «Сей, его же зде образ и гроб зрим, Благочестивейший Великий Государь Царь и Великий Князь Феодор Алексеевич всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержец, по отце своем великославной памяти Благочестивейшем Келиком Государе Царе и Великом Князе Алексии Михайловиче всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержце, восприя скипетродержавство Царства Российского от рождения своего в 15 лето, бе от Царствующего всеми Царя Бога небесного, яко раб его любезный и по сердцу его избранный, одаренный постоянством Царским незыблемым, благоговейством Христианским истинным, бодростию к службе Божией, долготерпением и милосердием дивным, и в разноту рещи мощно, яко сей бе престол мудрости, совета сокровище, Царских и гражданских уставов охранение и укрепление, прениям решение, Царству Российскому утверждение, сокращеннее же реку, то ему любезно бяще, что мать нашу, православную церковь увеселяше мир, тишину и великое народу благополучие умножаше, и во всем его Царском житии не обретатеся таковое время, в нем же бы ему всему православию памяти достойного и церкви полезного дела не соделати, к тому же неприятелем Российского Царствия бе страшен, в победах щастлив, народу любезен, сей от многолетных окрестных браней Царству Российскому мир достохвальный содела, из тьмы магометанства и идолопоклонства множество не нуждою, но Христианским благочестивым промыслом во свете православной веры приведе, православных Христиан, иже бяху магометанам подданы, многие села и деревни от их подданства свободи, и из бусурманского плена много лет тамо страждущих многое число православных Христиан искупи, многия церкви Божия пречудме всяким благолепием украсив, о научении свободных мудростей Российского народа присно промышляше, и монастырь Спасский, иже во граде Китае, на то учение наменив, и чудную и весьма похвалы достойную свою Царскую утвердительную грамоту, со всяким опасным веры охранением, на то учение написа, домы каменные на пребывание убогим и нищим с довольным пропитанием содела, и оны упокояше, многия тысящи Царских многолетних доходов народу отдаде, и впредь дани облегчи, богоненавистные враждебные и междоусобные в местничествах брани прекрати, Царский свой дом и грады Кремль и Китай преизрядно обнови, многоубыточные народу одежды премени, и иная многая достохвальная и памяти достойная соделав, и на вся полезная и народу благопотребная предуготовлише вся пречудне со всяким Христианским душеспасительным ко исходу души своея приуготовлением жизнь свою сконча, Царствова же сей Благочестивейший и милосердый Царь 6 лет и месяца два и дней 28, а от рождения своего всех лет поживе 21, месяца 3 и дней 28, преставижеся от временного Царствия во присносущее и вечное блаженство, всего народа с жалостным рыданием и со многоизлиянием слезным в лето 7190 (1682) месяца априлия в 27 день, 13 часа дня в 1 четверти»[41].

Приводя в своей книге о деяниях Петра Великого данную надпись, И. И. Голиков счел необходимым заметить, что эти слова начертала любовь подданных к царю Федору Алексеевичу.[42]

[1] По некоторым данным Федор унаследовал от своего отца болезнь, при которой организм утрачивал способность усваивать витамин «С», следствием чего была хроническая цинга. Но несмотря на болезнь Федор Алексеевич во все свое недолгое царствование сохранял ясность ума и желание принести благо России. И. И. Голиков писал об этом: «Довольно к славе сего государя сказать, что он, быв от юности весьма слабого сложения, страдал всегда цинготною скорбию; однакож неусыпное его о благе отечества попечение и толь многое в пользу оного им устроенное доказывает, что дух его не был побеждаем болезньми, и что любил он отечество свое и подданных более, нежели себя самого» ([Голиков И. И.] Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. М., 1790. С. 193)..

[2] Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 75.

[3] [Голиков И. И.] Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. Часть 1. СПб., 1788. С. 141.

[4] Предисловие к исторической книге, составленной по повелению царя Федора Алексеевича. С. XXXVII.

[5] [Голиков И. И.] Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. М., 1790. С. 196.

[6] См.: 1-ПСЗРИ. Том 2. № 829. С. 270.

[7] Берх В.Н. Царствование царя Федора Алексеевича и история первого стрелецкого бунта. СПб., 1834. Часть 1. С. VII.

[8] Так написано в цитируемом тексте.

[9] [Голиков И. И.] Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. С. 159.

[10] Так, И. И. Голиков писал: «Царь Федор Алексеевич на другой день по кончине великого родителя своего, 30 декабря того же 1676 года, имея от рождения своего 19 лет, 5 месяцев и 21 день, по праву старшинства и по благословению преставльшегося родителя, вступил на Всероссийский престол» (Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. С. 157). То, что вместо месяца января здесь называется декабрь, можно счесть простой опечаткой. Но вот указание на возраст Федора Алексеевича при его восшествии на царский престол — явная ошибка. На самом деле было ему в то время 14 лет и 8 месяцев.

[11] Исторический сборник «Theatrum Europaeum, oder Außführliche und Wahrhaftige Beschreibung aller und jeder denckwürdiger Geschichten», основанный книгопродавцом и гравером Матвеем Мерианом, выходил во Франкфурте на Майне с 1634 по 1738 год. Всего был издан 21 том in folio. Цель сборника заключалась в том, чтобы дать европейской публике занимательное и полезное чтение о событиях, происходивших в то время в Европе и в том числе таких, в которых принимала участие в той или мере Россия.

[12] Берх В.Н. Царствование царя Федора Алексеевича и история первого стрелецкого бунта. Часть 1. С. 23–24.

[13] Там же. С. 25.

[14] Там же. С. 24.

[15] Там же. С. 24–25.

[16] Из текста датированной 6 октября 1672 г. царской грамоты Владимирскому воеводе князю Шаховскому «О объявлении войны против Турецкого султана и Крымского хана, с приказанием войску готовиться к походу» видно, что непосредственной причиной, побудившей царя Алексея Михайловича вступить в эту войну, было вероломство турок и крымских татар, проявленное ими после захвата Каменец Подольского в отношении христианского населения. Гарнизон этого города, располагавшегося на украинской территории, принадлежавшей в то время Польше, не выдержав осады многократно превосходивших его по численности турецких и татарских войск, счел благоразумным сдаться под обещание Турецкого султана и Крымского хана обеспечить для жителей безопасность жизни и имущества, сохранение нескольких церквей и свободное отправление христианского богослужения. Однако, войдя в город, турки и крымские татары стали разорять церкви: сломали со всех них кресты и сбросили колокола. Православных христиан захватчики начали принуждать к обращению в магометанскую веру, отнимая у тех из них, кто противился такому насилию, имущество и жизни. Вторгшись в пределы Украины с огромной армией (численностью более 300 000 воинов), Турецкий султан не скрывал своего стремления и идти войной на христианские государства» (1-ПСЗРИ. Том 1. № 531. С. 912). См. об этом также: Акты, относящиеся до похода против турков и крымских татар // Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Том 6. СПб., 1857. С. 250–253.

[17] Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 7. М., 1962. С. 211.

[18] То есть 7189 года от Сотворения Мира или 1681 года от Рождества Христова.

[19] Объявление, учиненное в Московском Успенском соборе 3 мая 1681 года «О заключенном с Турцией и Крымом перемирии на 20 лет и о милостивой похвале Государевой и награде купечеству и воинам, оказавшим в военное время истинное усердие к Государству» // 1-ПСЗРИ. Том 2. № 864. С. 308.

[20] [Голиков И. И.] Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. С. 180.

[21] См.: Там же. С. 26.

[22] В данном случае имеются в виду книги Разрядного приказа, которые велись с начала 70- годов XV в. до конца 70-х годов XVII в. Их основное содержание составляли записи о происходивших при царском дворе официальных событиях, торжественных церемониях, выходах государя, крестных ходах. Помимо этого здесь фиксировались назначения на государеву службу, пожалования в чины, государевы поручения служилым людям и т.д. См. о «разрядных книгах»: Буганов В. И. «Книги разрядные» («Подлинники») 1613–1636 гг. // Исторические записки. М., 1976. Том 97. С. 290–303; Петров К. В. Разрядная книга 7183 (1674–1675) г. // Вспомогательные исторические дисциплины. СПб., 2000. Том 27. С. 180–190; Записная разрядная книга. 1679. Апрель–август // Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. Ч. 1. Введение. Обзор источников. СПб., 1871. С. XIX–XXXIV.

[23] Именной указ с Патриаршим и Боярским приговором, объявленный разным чинам на Постельном крыльце 2 ноября 1679 года, «О ненаблюдении расчетов местничества по нарядам

в крестные ходы для препровождения святых икон, под опасением за неповиновение, строжайшего наказания» // 1-ПСЗРИ. Том 2. № 775. С. 218.

[24] См. полный текст этого акта в книге: Законодательство царя Федора Алексеевича: 1676–1682 годы. Законодательство царей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича: 1682–1696 годы / Составитель и автор вступительных статей В. А. Томсинов. М.: Зерцало, 2012. С. 143–156.

[25] Цит. по: [Голиков И. И.] Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. М., 1790. С. 187–188.

[26] В подлиннике рассматриваемого проекта напротив греческих слов, писанных русскими буквами, были начертаны соответствующие им слова на греческом языке.

[27] Проект устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по тридцати четырем степеням, составленный при царе Феодоре Алексеевиче // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Николаем Калачовым. 1850. Кн. 1. Отделение 2. С. 24.

[28] Там же. С. 25.

[29] Историческое известие о Московской Академии, сочиненное в 1726 году от справщика Федора Поликарпова и дополненное преосвященным епископом Смоленским Гедеоном Вишневским // Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе собрание древностей российских, до истории, географии и генеалогии российской касающихся, изданная Николаем Новиковым, членом Вольного Российского собрании при Императорском Московском университете. Издание второе. Часть 16. М., 1791. С. 297.

[30] Привилегия Московской Академии // Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе собрание древностей российских, до истории, географии и генеалогии российской касающихся, изданная Николаем Новиковым, членом Вольного Российского собрании при Императорском Московском университете. Издание второе. Часть 6. М., 1788. С. 399.

[31] Так в тексте Привилегии.

[32] Привилегия Московской Академии. С. 401–402.

[33] Там же. С. 405–406.

[34] Там же. С. 409.

[35] Там же.

[36] Там же.

[37] Там же. С. 411.

[38] Краткая церковная история, сочиненная Преосвященным Платоном, Митрополитом Московским. М., 1805. Том 2. С. 266.

[39] И. И. Голиков писал, подводя итоги царствованию Федора Алексеевича: «Он предпринял было во всем государстве измерять и размежевать земли, дабы доставить тем спокойное каждому помещику владение землями, и пресечь единожды и навсегда споры и тяжбы об оных, и повелел уже сочинить о сем наказ, но смерть его между тем последовавшая оное остановила» ([Голиков И. И.] Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. М., 1790. С. 193).

[40] См.: Именной указ с патриаршим приговором от 27 ноября 1681 года «О именовании архиереев по степеням и о придании Патриарху и в каждую епархию подвластных епископов; с показанием монастырей и количества дворов, назначенных для их содержания» // 1-ПСЗРИ. Том 2. № 898. С. 362–366.

[41] О генеральном местоположении всей Царской фамилии, где и подле кого каждой гроб и какие на гробах надписи. В Московском Архангельском соборе // Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе собрание древностей российских, до истории, географии и генеалогии российской касающихся. Изданная Николаем Новиковым, членом Вольного российского собрания при Императорском Московском университете. Издание второе, вновь исправленное, умноженное и в порядок хронологический по возможности приведенное. Часть 11. М., 1789. С. 229–231.

[42] [Голиков И. И.] Дополнение к Деяниям Петра Великого. Том 3. М., 1790. С. 197.