Свято-Николаевский собор Ниццы на весах французской Фемиды.Статья третья

А. Н. Аристов,

кандидат философских наук

Свято-Николаевский собор Ниццы

  на весах французской Фемиды

 

Статья третья

 

Опубликовано:

Законодательство. 2012. № 10. С. 83–88.

 

После столь убедительной отповеди и морального прощения некогда достойных политических и к тому же как-никак российских деятелей, на сцене со стороны Ассоциации появился новый фигурант — французский университетский профессор Жан-Пьер Арриньон, автор недавно вышедшего во Франции пухлого, но далеко не энциклопедического труда о России.

На роль главных сюжетов предварительной дискуссии между противоборствующими сторонами претендовали два законодательных акта, которые каждая из сторон заносила себе в актив: Указ императора Николая II от 20 декабря 1908 года и Постановление Временного правительства от 27 марта 1917 года. Как мы увидим ниже, впервые в этой судебно-юридической истории тексты законов получат не только правовую, но и … семантическую оценку, приводя к конфронтации переводов, если не сказать переводчиков.

Текст Указа от 20 декабря 1908 года, изданный Николаем II на имя министра Императорского двора барона Фредерикса, гласил: «Признав необходимым передать Кабинету НАШЕМУ участок земли в г. Ницце, известный ныне под названием “ИМПЕРАТОРСКИЙ Мавзолей”, ПОВЕЛЕВАЕМ: УЧАСТОК ЗЕМЛИ Бермонд в г. Ницце, проданный ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ II Бермондом по акту, совершенному в конторе Ниццкого нотариуса Эрнеста Пино и внесенному в реэстр в г. Ницце 9 ноября 1865 г., стр. 33, считать отныне собственностью кабинета НАШЕГО; все акты, касающиеся сего участка, впредь будут совершаемы непосредственно Управляющим Кабинетом НАШИМ или по его уполномочию, в виду того, что отныне Кабинет НАШ должен быть почитаем действительным собственником означенного имения и таковым только он будет являться во всех общественных и частных актах. Во исполнение сей НАШЕЙ воли вы имеете сделать надлежащие распоряжения».

Истолковать цель издания этого Указа и его смысл РПРА попросила профессора Арриньона. Поскольку в Указе шла речь о Кабинете ЕИВ, то первый вопрос, заданный французскому ученому касался функции этого органа: «Управлял ли Кабинет Императора исключительно государственным имуществом императора или он управлял также личным имуществом императора?» В своем экспертном заключении, датированном 22 декабря 2008 г., профессор Арриньон ответил: «Кабинет Его Величества Императора России был местом выражения его личной императорской воли. В его распоряжении был штат специалистов, и действовал он вне структур империи. В этом качестве ему приходилось заниматься как государственными, так и частными делами. Он являлся местом проявления самодержавной воли императора».

Следующий же вопрос, заданный Арриньону, касался уже непосредственно Указа от 20 декабря 1908 г.:  «Зачем нужен указ императора, передающий собственность на имущество Кабинету Императора, если это имущество уже якобы являлось собственностью российского государства?» Отвечая на этот вопрос, французский профессор обратился к текстам статей 11 и 20 Свода основных государственных законов и к труду К.П. Победоносцева «Курс гражданского права». Его вывод, изложенный в экспертном заключении от 16. 03. 2009 г., гласил: «Из этих текстов ясно следует, с одной стороны, что император Николай II, принимая указ, передающий церковь Ниццы в ведение своего Кабинета, ничего не изменил в характере собственности на это имущество, которое остается его личной собственностью, но управление которой возлагается на его Кабинет. С другой стороны, категория государственного имущества четко определена Победоносцевым (документ № 6 bis, с. 178, § 13): «К государственному имуществу относится, во-первых, имущество, находящееся под управлением Министерства сельского хозяйства и государственного имущества; во-вторых, имущество, принадлежащее, исходя из государственных нуж, различным министерствам и администрациям, которыми оно управляется». Церковь — собор Ниццы явно не подпадает под определение государственного имущества. Именно по этой причине император издал указ, чтобы передать эту церковь, — ни разу не называемую «государственной» или «дворцовой» собственностью[1], а относящуюся к его личной собственности, — в ведение своего Кабинета».

Опираясь на подобные экспертные заключения, адвокаты РПРА прежде всего сделали вывод о том, что изданное 20 декабря 1908 г. повеление императора Николая II, согласно которому Кабинет «должен быть почитаем действительным собственником означенного имения», не означает, что данный орган  «является» на самом деле его владельцем. Этим утверждением защита РПРА искажала не только смысл, но и букву данного Указа.

«Попасть в конце посылки», как Сирано де Бержерак у Ростана, адвокаты Ассоциации рассчитывали также с помощью очередной абсолютно несуразной зацепки: они заявили, что в тексте Указа якобы не фигурировала «ни одна из форм и ни одно из правил, специально установленных в дореволюционном российском праве для передачи имущества в собственность» и, следовательно, этот указ не мог квалифицироваться ни как продажа, ни как обмен, ни  как дарение, а значит, он вообще не передавал собственность никак и никому. То есть собственность передавалась якобы не реально, а «условно», оставаясь на деле в руках лично императора.

До этого надо было додуматься. Случись такое в наши дни, можно было бы решить, что самодержец решил спрятать свою собственность от налогообложения, т.е. от уплаты налогов… самому себе.

Профессор Томсинов ответил на эти заявления защиты РПРА следующим образом: «Утверждения  о том, что формы передачи собственности в Указе не значились, справедливы, но отсюда следует вывод, прямо противоположный тому, который был сделан в рассматриваемом заключении защиты РПРА, а именно, что “собственность, которую царь уступил Кабинету Императора во исполнение Указа от 20 декабря 1908 г., является лишь условной”.  Несоблюдение в данном Указе форм и правил, установленных для обычного акта передачи имущества в полную собственность объясняется просто тем фактом, что император Николай II намеревался таким образом закрепить юридически уже существовавшую ситуацию, а именно тот факт, что собственность на виллу Бермона в Ницце не была личной собственностью императора и уже принадлежала императорской короне, и обозначить государственный орган (кабинет), который должен был в будущем пользоваться всеми прерогативами этого права собственности».

Однако поскольку речь шла об ответе тем, кто наверняка оспорил бы выражение «юридически уже существовавшей ситуации», Томсинов благоразумно предупредил этот «ход конем» дополнительным доводом:

«Если бы участок земли в Ницце был личной собственностью императора Александра II, как это утверждает профессор Жан-Пьер Арриньон, то Александр III и потом Николай II вступали бы в права собственника в порядке, который был предусмотрен Сводом гражданских законов (томом 10 Свода законов Российской Империи). Однако никаких документов, свидетельствующих о том, что участок земли в Ницце передавался от одного императора к другому в том порядке, в котором должно было передаваться имущество, являвшееся личной собственностью, нет. И Александр III, и Николай II получали данный участок в свое распоряжение автоматически, со вступлением на императорский престол. Уже одно это показывает убедительно, что это имущество было принадлежностью их короны, престола, должности главы государства — одним словом государственной собственностью».

Стала ли для РПРА после этого более ясной бессмысленность оспаривать правовой характер Указа от 20 декабря 1908 года? — Как ни странно, ничуть! Ей очень понравился вопрос о его «полезности» или «целесообразности»:

«Но если Кабинет Императора, — не унималась защита РПРА в надежде на то, что уж на этот «хитрый» вопрос российская сторона ответа никак не найдет, — действительно являлся органом, управлявшим государственным имуществом, … какой был смысл императору  специально определять административный орган, в задачи которого как раз и входило управление таким имуществом?»

Ответ профессора Томсинова оказался проще, чем она предполагала: Кабинет действительно имел в качестве государственного органа задачу управления определенными видами государственной собственности и, в частности, дворцовым имуществом первой категории, но он делил эту функцию с другими государственными  учреждениями, в частности, с другими министерствами, и Указ от 20 декабря 1908 года преследовал цель точно зафиксировать ту государственную инстанцию, которой поручалось владение и управление виллой Бермона. Конечный вывод Томсинова о цели и смысле рассматриваемого указа гласил: «Передача земельного участка в Ницце от императора Николая II Кабинету Его Императорского Величества, осуществленная Указом от 20 декабря 1908 года, являлась, таким образом, передачей государственного имущества особому государственному органу, которым являлся Кабинет. Субъект же права собственности в данном случае не менялся — им, без всякого сомнения и неоспоримо, выступало государство Российское».

Как видим, пословица «не рой другому яму – сам в нее попадешь» себя вполне оправдывает: если бы РПРА не попыталась столь «неотразимым» вопросом подвести подкоп под позиции Российской Федерации, может быть, не обнаружилась бы совсем другая очевидность: единственным вариантом, в котором Указ Императора оказывался бы бесполезным и терял смысл, является вариант, отстаиваемый самой РПРА, поскольку лишь в этом случае — и исключительно в этом! — было бы абсолютно излишне издавать Указ и наделять Кабинет полномочиями, которыми он был уже давно наделен.

Что же касается «пользы», т.е. смысла и целесообразности Указа, не возбраняется узнать, что существует документ, а именно: решение Совета Министров Империи, согласно которому российское правительство в феврале 1908 года постановило выделить дополнительно на нужды завершения строительства Собора Святого Николая в Ницце 700.000 франков и отнести эти расходы на статьи государственного бюджета, что окончательно и бесповоротно развеивает миф РПРА относительно снятия этой суммы с личного счета ЕИВ. Понятно, что такие государственные расходы, даже принимая во внимание самодержавный характер общегосударственного правления, нуждались в формальном прохождении через кабинеты премьер-министра и министра финансов как самой суммы, так и права собственности Кабинета Императора, для чего и послужил Высочайший Указ от 20 декабря 1908 года.

*   *   *

Вернемся на минуту к красной нити аргументов сторон, оспаривающих право собственности на культовое здание православного Собора в центре Ниццы — архитектурный шедевр русского зодчества во Франции.

Достаточно было РПРА найти в истории России и Франции такое событие или действие, которое, несмотря на всю объективность российских позиций, на весь авторитет профессора Томсинова и всю иезуитскую ловкость адвоката Конфино, своей очевидностью, как мощное неотвратимое цунами, снесло бы до основания все аргументы противника, чтобы чаша весов подслеповатого порой правосудия качнулась, наконец, в ее сторону. И РПРА такой сюжет для своего большого рассказа нашла.

Во всяком случае, думала, что нашла: экспроприация частной и в первую очередь царской собственности!  27 марта 1917 г. пришедшее к власти в России после отречения императора Николая II Временное Правительство князя Львова приняло постановление относительно имущества, находившегося в распоряжении Императорского Кабинета.

По логике российской стороны, именно этот, казалось, беспроблемный исторический факт, превращенный в аргумент законности и преемственности права собственности нынешней России на Собор Святого Николая в Ницце, был призван сыграть роль решающего неопровержимого доказательства и юридической победы в споре с РПРА. Именно в этом состояла суть российских тезисов на начальной стадии процесса, когда вслед за профессором Томсиновым адвокат Ален Конфино, отвечая в декабре 2008 года на провокационное утверждение РПРА о том, что Российская Федерация якобы «не представляла доказательств преемственности в отношении Российской Империи», рассчитывал с помощью постановлений Временного правительства опрокинуть все сомнения в законном обретении «государевой» собственностью аналогичного статуса государственного имущества в рамках нового строя.

Текстуально Декрет от 27 марта 1917 года гласил:

«I. Все ныне находящиеся в распоряжении Кабинета бывшего Императора земли, леса, реки и озера признать государственными и передать в заведование и управление Министерства земледелия.

  1. II. Недра земель Кабинета, и равно принадлежащие Кабинету права на недра земель других владельцев, признать собственностью государства и передать в заведование и управление Министерства торговли и промышленности.

III. Принадлежащие Кабинету фабрики, заводы, рудники, прииски, ломки драгоценных и цветных камней, источники минеральных вод передать в заведование Министерства торговли и промышленности, надзору которого подчинить также все устроенные на кабинетских землях частные фабрики, заводы и горные предприятия.

  1. Денежные капиталы, принадлежащие Кабинету и состоящие в его распоряжении, передать во владение Министерства финансов»[2].

Как известно российским школьникам, не говоря уже об историках и политиках, февральская революция 1917 года в России была  не «социалистической», а «буржуазно-демократической», т.е. антимонархической,  частную  собственность она не отменяла и ни в коей мере не посягала на личное имущество отрекшегося от власти императора. С исчезновением монарха и  монархического строя, во-первых, исчезло Министерство Императорского Двора, куда входил Кабинет ЕИВ, а во-вторых, судьба самого Кабинета, даже если он продолжал еще существовать в течение какого-то времени, была исторически предрешена, и оставлять в его ведении огромные производственные мощности и природные богатства, принадлежавшие самодержцу по должности, но фактически и юридически  находившиеся в государственной собственности, противоречило здравому смыслу. Казалось бы ясно, что именно  вопрос определения новой системы управления законной государственной собственностью и решало постановление Временного правительства князя Львова.

При переводе текста Постановления Временного правительства для французского суда и оппонента Российского государства на французский язык, русские термины «признать государственными» и «признать государственной собственностью» получили точное, адекватное выражение и смысл.

Однако именно этот точный перевод и не устроил защиту РПРА. Совершенно неожиданно для российской стороны в очередных «Резюмирующих заключениях» Религиозной Ассоциации, поданных в суд в апреле 2009 года, было заявлено следующее:  «В противоположность тому, что утверждает Российская Федерация, Постановление Временного правительства от 27 марта 1917 г. не «признает государственным» имущество, управляемое Кабинетом Императора, а принимает решение о национализации этого имущества, что имеет совершенно иной смысл».

Достаточно было России уступить в этом, внешне теоретическом вопросе, как все другие аргументы и доказательства ее правоты могли быть просто перечеркнуты одним тяжелейшим непростительным прегрешением — «экспроприацией в пользу государства личного имущества индивида без справедливой компенсации», что, согласно правовым нормам Франции и западной юриспруденции в целом, однозначно и бесповоротно лишало экспроприатора возможности признания демократическими странами его права собственности на приобретенное таким способом имущество.

Отсюда ответ российской стороны последовал незамедлительно к сентябрьскому 2009 года промежуточному слушанию в Суде Высокой инстанции Ниццы: «Напрасно РПРА оспаривает представленный истцом перевод постановления от 27 марта 1917 г. Если есть пункт, по которому мы согласны с ответчицей, то это как раз тот самый: признать собственность государства на имущество и национализировать имущество – не одно и то же!»

Представленный российской стороной перевод полностью подтверждался и терминологией исторического документа, и, соответственно, профессором Томсиновым, который в очередном своем экспертном заключении указывал, что в постановлении действительно используется выражение «признать государственными все земли». Приведя слова Постановления: «Все ныне находящиеся в распоряжении Кабинета бывшего Императора земли, леса, реки и озера признать государственными и передать в заведование и управление Министерства Земледелия», В.А. Томсинов пояснял: «Такое признание понадобилось по одной простой причине: имущество, находившееся в ведении Кабинета, считалось государевым, принадлежностью императорской короны. Корона упала — следовательно, надо было привязать это имущество к другому государственному органу, что и было сделано. Это совершенно ясно также из следующих слов Постановления: “Принадлежащие Кабинету фабрики, заводы, рудники, прииски, ломни драгоценных и цветных камней, источники минеральных вод передать в заведование Министерства Торговли и Промышленности”. Попытка РПРА представить Постановление Временного правительства России от 27 марта 1917 года в качестве акта национализации является грубейшей ошибкой: институт национализации отсутствовал в тогдашнем праве и сам термин этот не употреблялся. Нет термина «национализация» и в самом Постановлении»[3].

И главное: «признать государственными» совсем не означает конфискации. Это словосочетание означает подтверждение того статуса имущества, которое у него было прежде.

 — Почему слова «признать государственными» заменены у РПРА на слово «национализация»? Как понимать эту замену слов? Это стремление ввести в заблуждение суд, то есть попросту обмануть его? Если что-то другое, то что? — справедливо возмущался Томсинов, — Как это понимать? Разве можно таким образом толковать закон, то есть самопроизвольно заменять неудобное слово на другое, более удобное?..

Пренебрегая опытом переводчиков от Карфагена до наших дней, специалисты РПРА пошли путем не просто «вольного» перевода или «смыслового толкования», а запретной дорожкой подмены исходного текста совсем другими терминами и понятиями, в оригинале вообще не фигурирующими.

Якобы стремясь положить конец семантическому спору между сторонами, Ассоциация предъявила справку господина Владимира Наумова — письменного и устного переводчика, судебного эксперта при Апелляционном суде Парижа. И что же рассматривает эксперт? Может быть, термин «признать», реально фигурирующий в Постановлении Временного Правительства? — Ничуть не бывало! Ознакомившись со всеми определениями НЕ используемых в документе  слов «национализация», «огосударствление», «передача в собственность государства», которые дают различные словари французского языка, эксперт заявляет, что французский перевод Постановления от 27 марта 1917 г. — это действительно «национализация» ???

Позвольте, а при чем здесь Постановление? Какое отношение все эти, бесспорно полезные в абсолюте термины имеют для сути обсуждаемого нами вопроса? Эксперт Наумов должен был бы рассмотреть выражение «признать государственной собственностью», найти его значения, синонимы и заявить, например, что во французском языке, как, впрочем, и в русском, «признать государственной собственностью» означает и переводится как «национализировать», «провести огосударствление», «передать в собственность государства»… Но тогда не нашлось бы ни одного словаря, способного подтвердить эту нелепицу! Тогда ошибка или обман стали бы достоянием судей и гласности. Выход из тупика РПРА увидела в подмене терминологии.

Чувствуя несостоятельность своей терминологической позиции, РПРА нашла подходящее для себя решение в   смысловой трактовке исторической ситуации. «Какой смысл обретал акт, которым собственник «подтверждал бы» свою собственность?» —  задалась защита РПРА риторическим вопросом и сама себе ответила: «Абсолютно никакого».

«Естественно, нет никакого смысла национализировать то, что уже принадлежит государству, — принимал Ален Конфино позу терпеливого преподавателя истории перед нерадивым прогульщиком предэкзаменационных уроков, — предметом этого Постановления, ограничивавшегося имуществом Императорского Двора, которое было собственностью Кабинета, являлось только узаконение ее государственного характера со стороны новой исполнительной власти, а также распределение этого имущества между различными министерствами, в ведение которых оно впредь было передано». Однако урезонить РПРА и на этот раз не удалось.

В стремлении произвести впечатление на французских судей защита РПРА попыталась установить связь между Постановлением правительства Князя Львова и… убийством императорской семьи, без стеснения заявив, что экспроприация имущества «была совершена силой оружия, если вспомнить, что как-никак через год после принятия Постановления от 27 марта 1917 г. бывшая императорская семья в полном составе была казнена».

В театре абсурда, видимо, оценили бы последовавшую за этим реплику РПРА, достойную героев Кафки: «Как в этом драматическом историческом контексте Российская Федерация может отрицать, что Постановление 27 марта 1917 года национализировало частное имущество императорской семьи?»

Отповедь со стороны профессора Томсинова не заставила себя ждать:

«К чему этот пассаж, показывающий незнание элементарных фактов русской истории? Николай II и его семья были убиты большевиками в июле 1918 года, то есть больше, чем через год, и никакой связи это убийство с принятием Временным правительством Постановления 27 марта 1917 года о признании имущества Кабинета государственным не имело. Но самое поразительное в приведенном отрывке из заключения РПРА — это попытка представить убийство большевиками Николая II и его семьи в качестве доказательства, что Временное правительство национализировало имущество Кабинета. Что это? Дремучее невежество, беспредельная глупость или беззастенчивая наглость?»

Однако у театра абсурда свои законы, не совпадающие с системой ни  К.С. Станиславского в России, ни Рено и Барро во Франции,  и сделав однажды ни на чем не основанный вывод о национализации, РПРА уже из этого ложного постулата извлекала тезис о непризнании во Франции акта несуществующей национализации: «Из принципа суверенитета государств следует, что мера национализации может иметь силу только на территории государства, которое ее принимает» (Гр. 1, 20 февраля 1979 г., SMC, JCP 1979.II.19147, закл. ГУЛЬФ, Важные постановления юриспруденции DIP, № 58, с. 555). Таким образом, даже устами профессора Томсинова Российская Федерация не может утверждать, что участок Виллы Бермона полноправно стал законной собственностью СССР. Только что было доказано обратное».

— Двойка!, — так и слышится возмущенный голос профессора Томсинова в притихшей аудитории. — Авторы ответного заключения РПРА еще раз показывают в данном случае незнание событий, происходивших в России в 1917 году. Из приведенного отрывка очевидно, что они перепутали Постановление Временного правительства от 27 марта 1917 года с большевистским Декретом о земле, принятом в ночь на 27 октября 1917 года. Как такая путаница может что-либо доказать — непонятно!

Разъяснения Томсинова могут устраивать или не устраивать ту или иную сторону, но их объективность от этого не меняется: «Отречение императора Николая II от престола и отказ от императорской власти великого князя Михаила Александровича не изменили государственного характера собственности на земельный участок в Ницце. Именно этот факт и признало своим Постановлением от 27 марта 1917 года Временное правительство. Для управления имуществом Кабинета были всего лишь назначены новые государственные органы. Отсюда вытекает, что на момент принятия большевиками Декрета о земле земельный участок в Ницце являлся государственной собственностью, и национализировать его было невозможно. Большевистский Декрет о земле не имел в данном случае большого юридического значения для определения статуса данного участка земли. И какая-либо ссылка на него при решении спора между Российской Федерацией и Русской Православной Религиозной Ассоциацией не имеет никакого смысла»[4].

В устах князя Николая Романова эти утверждения виднейшего российского историка права приобретают дополнительную легитимность: «После отречения Николая II и отказа от власти его брата Великого Князя Михаила, передавая в ведение других министерств имущество, находившееся в собственности Кабинета Императора, Временное правительство в марте 1917 года ни в коей мере не посягало на частное имущество Императора и его семьи».

Но и это еще не все. Отстаивая в суде свое притязание на Свято-Николаевский собор, РПРА дошла до утверждения того, что декрет Второго Всероссийского Съезда Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов от 27 октября 1917 года … тоже якобы национализировал государственные земли, земли Кабинета, а также земли общественные и крестьянские. По ее словам,  «и декрет от 27 марта 1917 года, и декрет от 27 октября были актами национализации»?!

Логику тезиса о национализации того, что уже было  национализировано,  судя по всему, можно оставить без комментариев. Но поражает другое – по какой причине РПРА обходит стороной тот факт, что 13 июля 1918 года, т.е. за 4 дня до экзекуции царской семьи, появился первый и единственный декрет, действительно касавшийся ее частного имущества — декрет Совета Народных Комиссаров N 583, согласно которому ее имущество подвергалось конфискации и национализации. Факт издания этого декрета окончательно и бесспорно свидетельствует о том, что Постановление Временного правительства от 27 марта 1917 года никогда не касалось личного имущества Романовых.

Князь Львов, скончавшийся в Париже в 1925 году, может почивать спокойно — он никогда не предавал императора Николая II, которого не любил, но которого никогда не позволил бы себе ограбить. И тем более расстрелять.

 

[1] ПОБЕДОНОСЦЕВ, К.П., Курс гражданского права, первая часть, вотчинные права, Москва, Статус, 2002, с. 179 (документ № 6 bis).

[2] Журналы заседаний Временного правительства. Том 1. Март – апрель 1917 года. М.: РОССПЭН, 2001. С. 181.

[3] Экспертное заключение профессора В.А. Томсинова от 02. 05. 2009 г.

[4] Экспертное заключение профессора В.А. Томсинова от 02. 05. 2009 г.