Модернизация политической системы Англии в XVI —в первые десятилетия XVII века

 

 

Томсинов В.А., зав. кафедрой истории государства и права  

                  юридического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова,

                             доктор юридических наук, профессор

Модернизация политической системы Англии

в XVI —в первые десятилетия XVII века

 

 

Сокращенный вариант данного очерка

 опубликован в издании:

                                                                                 Вестник РУДН.                                                                                            Серия «Юридические науки».

  • 2012 № 1. С. 95–108.

Время с конца XV до начала XVI века — переходная эпоха в развитии Западной Европы, период преобразования феодального общества в общество буржуазное, формирования нового миросозерцания, нового политического и правового сознания. В истории западноевропейской культуры — это эпоха Ренессанса, в религиозной истории — эпоха Реформации, в политической истории — эпоха модернизации средневекового государства.

Феодальное государство было неотделимо от общества, оно было устроено преимущественно как частно-правовая корпорация: его институты растворялись в сословной организации господствующего класса, а функции государственной власти в большинстве своем оказывались производными от прав на землю. По этой причине в средневековой политико‑правовой идеологии отсутствовало понятие государства.

В течение XV–XVI веков в Англии шел процесс усиления публично-правовых начал в организации королевской власти и в механизмах ее осуществления. В политико-правовой идеологии эти изменения выразились в утверждении понятия государства как самостоятельного политического сообщества и в появлении трактовки короля в качестве политического института, существующего наряду с королем как физической персоной.

Подобные изменения происходили в указанную эпоху и в других европейских странах. И соответственно им в политико-правовой идеологии появлялись новые понятия. Основополагающим среди них становилось понятие государства как политического сообщества, организованного на основе публично‑правовых принципов. Так, в Италии для выражения этого понятия в Италии стал применяться термин «lo stato». Впервые его использовали в указанном значении флорентийские мыслители Веспасиано да Бистиччи (Vespasiano da Bisticci, 1421—1498) [1], Никколо Макиавелли (Niccolo Machiavelli, 1469—1527) [2] и Франческо Гвиччардини (Francesco Guicciardini, 1483—1540) [3].

В Англии термин «state» употреблялся еще в средневековых документах, но исключительно для обозначения состояния страны или монарха. Таковым оставался его смысл и в документах первой половины XVI века. Однако чаще всего в законодательных актах применялось выражение «это королевство Англия (this realm of England)» или просто «это королевство». Английское государство мыслилась в Средние века в качестве явления, неразрывно связанного с носителем верховной государственной власти — как его принадлежность. С XV века вместо термина «королевство» в английских политических сочинениях иногда использовался термин «common weal» или «common wealth», но под ним подразумевалось не государство, а скорее объединение различных социальных групп для достижения общего для всех блага. Именно такое значение приписывал словосочетанию «commonwealth» английский мыслитель Томас Элиот (Thomas Elyot, 1490—1546). В своем сочинении «Книга, называемая Правитель», написанном в 1531 году, он, стремясь точнее определить значение термина «public weal», попытался сравнить его с выражением «common weal». По его словам, «между public weal (публичным благом) и common weal (общим благом) может оказаться такое различие в английском языке, какое следовало бы проводить в латинском между терминами “res publica” и “res plebeian”, и если после этого будет употребляться термин “common weal”, то здесь должны быть или только коммонеры благополучными, а благородные и знатные люди терпящими нужду и убогими, или благородные должны быть исключены, все люди должны быть одной степени и категории и обеспеченные новым именем»[4].

В значении общего благосостояния королевства употреблялось выражение «commonwealth» в Первом Статуте об отмене законов, изданном королевой Марией по восшествии своем на престол — в 1553 году. Здесь говорилось, в частности, об отмене «некоторых статутов, изданных в правление короля Эдуарда VI», повлекших быстрое распространение в английском обществе «множества различных и странных мнений и разнообразных сект, вследствие которых возникло великое беспокойство и большое разногласие, ведущее к нарушению commonwealth (общего блага) этого королевства» [5].

После принятия Акта об ограничении апелляций словосочетание «commonwealth» стало использоваться в английских законодательных актах также в качестве синонима термина «empire». Например, в Статуте о прокламациях 1539 года было объявлено, что король издает прокламации «для того, чтобы существовало единство и согласие среди любящих и повинующихся подданных этого королевства и других владений, а также заботясь о прогрессе своего commonwealth и добром покое своего народа» [6].

Во второй половине XVI века в политическом сознании англичан утвердилось представление об Англии как о некоем самостоятельно существующем политическом сообществе, обособленном, с одной стороны, от монарха, а с другой — от сословной организации. В английской политико‑правовой идеологии появилось понятие государства. Для его обозначения английские философы и государственные деятели стали применять уже существовавшие в английской лексике термины — «commonwealth» и «state».

Именно в значении государства — политического сообщества, управляющегося на основе публично-правовых принципов, употреблялось словосочетание «commonwealth» в опубликованном в 1556 г. произведении английского епископа Джона Понета (John Ponet, 1514 или 1516—1556) «Краткий трактат о политической власти» [7], причем данное словосочетание ставилось здесь иногда в один ряд с термином «state». Так, Дж. Понет писал, обращаясь к читателям: «Вы слышали также о том, как states, bodies politike и common wealthes имеют власть издавать законы для поддержания политического курса» [8]. Очевидно, что слова «states», «bodies politike» и «commonwealthes» выступали в этом случае как синонимы: все они обозначали понятие государства — правда, в разных его оттенках. В другом месте своего трактата английский мыслитель использовал выражение «commonwealth» в одном ряду с терминами «country» и «realm». «И люди, — утверждал он, — должны иметь больше уважения к своей стране, чем к своему монарху: к государству (common wealthe), нежели к какой‑либо персоне. Так как страна и государство (common wealthe) возвышаются над королем. После Бога люди должны любить прежде всего страну и всё государство (common wealthe), чем какого‑либо его члена: поскольку короли и принцы (будь они и так велики, как никогда) являются всего лишь членами, и государства (common wealthes) могут быть в достаточно хорошем состоянии и процветать, хотя в них и не будет королей; напротив же, без государства (common wealthe) не может быть никакого короля. Государства (сommon wealthes) и королевства могут жить, когда голова отрублена, и могут поставить другую голову, то есть создать для себя нового правителя» [9].

Подобным же образом, то есть в значении политического сообщества или государства, применял словосочетание «commonwealth» государственный деятель и правовед Томас Смит (Thomas Smith, 1513—1577). В трактате «Об Английском государстве (De Republica Anglorum)», написанном между 1562—1566 годах, но впервые напечатанном в 1583 году, он писал о «мутациях и переменах форм правления в государствах (commonwealths)», а также о том, что государство (commonwealth) приспосабливается к природе человека [10].

В 60‑е годы XVI века понятие государства вошло в содержание речей, произносившихся на заседаниях английского парламента. Для обозначения данного понятия парламентарии использовали как термин «commonwealth», так и слово «state». Спикер Палаты лордов Томас Уильямс (Thomas Williams) говорил в своем выступлении 3 апреля 1563 года[11], имея в виду Англию, что «это государство (commonwealth) сперва установлено Божественным Провидением» [12]. Его преемник на посту спикера в новом парламенте Ричард Онслоу (Richard Onslow) в речи, произнесенной 2 января 1566 года, говорил о том, что «хорошие законы составляют силу государства (commonwealth)» [13]. О хороших и необходимых законах, «как для всего Государства Империи вообще, так и для частной выгоды (as well for the whole State of the Commonwealth in general, as for the private Benefit)» [14] упоминал в своем выступлении на заседании обеих палат парламента 18 марта 1580 года тогдашний спикер Палаты лордов Джон Попгэм (John Popham). В этой же речи он говорил также о «крайних противниках истинной Религии и наиболее зловредных врагах и опасных врагах самой королевской персоны Ее Высочества, Государства (State) и Правительства (Government)» [15].

Появление в политическом сознании английского общества представления об Англии как о политическом сообществе, существующем независимо от монарха, нашло свое отражение и в новой трактовке государственной измены (high treason). Вплоть до конца XVI века под преступлением этого рода понималось деяние, направленное исключительно против персоны короля [16]. В начале XVII века в числе объектов данного преступления стало мыслиться и государство как самостоятельное политическое сообщество. Так, выступая 19 февраля 1600 года на процессе по делу графов Эссекского и Саутгэмптонского, саджант Йелвертон (serjeant Yelverton) назвал их преступление мятежом не только против королевы, но против «всего государства Англии (the whole Estate of England)» [17]. Подобную мысль высказывали и другие участники данного процесса. Например, Фрэнсис Бэкон в ответ на попытки подсудимых доказать, что их действия, представленные как мятеж, не таили в себе какой-либо угрозы королеве, но были направлены исключительно против их личных врагов и имели целью лишь привлечь внимание ее величества к их жалобам, заявил: «Очевидно, что вы, мой лорд Эссекс, посадили в своем сердце претензию против Правительства» [18].

Понимание государственной измены (high treason) как преступления не только против персоны монарха, но и против государства окончательно утвердилось в правосознании английского общества во время судебного процесса над участниками так называемого «порохового заговора (gun powder plot)». Группа приверженцев католической веры (Robert Winter, Thomas Winter, Guy Fawkes и др.), недовольных тем, что король Яков I не сдержал своего обещания прекратить притеснения католиков, данного при вступлении на английский престол, замыслила убить его во время выступления на открытии нового парламента. Дата первого заседания парламента неоднократно переносилась и в конце концов была назначена на 5 ноября 1605 года. Его величество должен прибыть в указанный день на заседание парламента в сопровождении своей супруги и принца. Заговорщики сумели каким-то образом пронести в подвальное помещение парламентского здания 36 баррелей пороха и были готовы взорвать его в тот момент, когда король придет в парламент. Однако государственный секретарь Роберт Сесил узнал об этом заговоре и принял меры для ареста его участников. В результате заговорщики предстали 27 января/6 февраля 1605/1606 года перед судом и были приговорены к смертной казни. Выступая на суде с обвинительной речью, королевский юрист (sergeant at law) Эдвард Филипс (Edward Philips) назвал в качестве объекта совершенной заговорщиками государственной измены, помимо короля, королевы, принца и их потомства, также Государство (State) и (Government) [19]. В свою очередь и Генеральный атторней Эдвард Кук в своем обширном выступлении заявил, что эта измена (treason) [20], если бы был осуществлен ее замысел, «навлекла бы полное разрушение и разорение на целое Государство» [21].

Утверждение в политической идеологии и в праве Англии понятия государства как политического сообщества, управляющегося на основе публично-правовых принципов, влекло за собой коренную перемену и в юридическом статусе короля. Очевидно, что главой такого государства не мог быть монарх со статусом и прерогативой средневекового короля, выступающего преимущественно в качестве сеньора и связанного с управляемым им политическим сообществом, главным образом, частноправовыми отношениями.

Поскольку власть главы государства в средневековой Англии покоилась в значительной мере на частноправовых основаниях, постольку носитель ее рассматривался в политической идеологии и праве исключительно как физическое лицо. Это порождало немало опасностей для государства, главная из которых возникала вследствие смерти короля. Для вступления на престол нового короля требовалось какое-то время: в результате государство оказывалось на определенный срок лишенным главы. Этот период, называвшийся с древнеримских времен интеррегнумом (interregnum), был самым тревожным в истории многих средневековых государств, и в том числе Англии [22].

Как и любой другой сеньор король в средневековой Англии не мог быть преследуемым в своем собственном суде. При этом, однако, вполне допускалось, что он может совершить преступление. Освобождение короля от ответственности за правонарушение наступало только потому, что в распоряжении истцов или обвинителей не было суда, посредством которого можно было бы заставить его платить штраф или нести какое-нибудь другое наказание. У. Холдсворс привел в третьем томе «Истории английского права» несколько случаев, показывающих, что и в XIV, и в XV в. английскими правоведами предполагалось, что король может совершить правонарушение [23]. По его словам, воззрение, согласно которому «король, будучи главой государства, является тем не менее физическим лицом без какой-либо разновидности двойной правоспособности, способствовало сохранению влияния феодальных идей, которые в течение всего этого периода окрашивали людские политические взгляды» [24].

Первая попытка представить короля в качестве не только физического лица, но и политического института, нашла свое выражение в принятом в 1495 году «Акте, по которому никакое лицо, идущее с королем на войну, не будет обвинено в измене (An Aacte [25] that noe pson going wth the Kinge to the Warres shalbe attaint of treason)». Согласно этому акту, лицо, присягнувшее королю и принявшее во исполнение присяги участие в войне на его стороне, освобождалось от ответственности за государственную измену перед другим королем [26]. Таким образом, по смыслу акта не имело никакого значения, какому физическому лицу — носителю королевского звания оказывалась помощь в ведении войны: основанием для освобождения от ответственности за измену было объявлено служение лицу с королевским титулом.

В период правления Эдуарда VI (1547—1553) возникла юридическая проблема, необходимость удовлетворительного разрешения которой подвигла английских юристов развить заложенную в Акте об измене 1495 года мысль о короле как политическом институте. Молодой государь передал в аренду на 21 год доставшиеся ему от его отца и предшественника на троне Генриха VIII земельные угодья в герцогстве Ланкастер (duchy Lancaster). В 1553 году он умер, не достигнув совершеннолетия, и на престол вступила Мэри Тюдор, его сестра и дочь Генриха VIII от брака с Екатериной Арагонской. В 1558 году Мэри умерла и королевой стала Елизавета Тюдор, дочь Генриха VIII от брака с Анной Болейн. Обнаружив, что земли герцогства Ланкастер сданы Эдуардом VI в аренду, Елизавета обратилась к судьям Королевской Скамьи (King’s Bench), Общих Тяжб (Common Bench), баронам Казначейства (Exchequer), Ассизы в ланкастерском графстве Палатин (Assize in the County Palatine of Lancaster) и другим правоведам с просьбой ответить на вопрос, обязывает ли ее величество заключенный королем Эдуардом VI договор о передаче ланкастерских земель в аренду или же он должен быть признан недействительным по той причине, что Эдуард не достиг совершеннолетия и не имел дееспособности для заключения подобных договоров.

Подобный вопрос ставила в свое время перед судьями Палаты герцогства (Duchy Chamber) королева Мэри, но судьи не успели до ее смерти вынести решение. Поэтому первое обсуждение данного вопроса состоялось только в четвертый год правления королевы Елизаветы. Рассмотрев на своем заседании факты, касающиеся статуса земель герцогства Ланкастер, судьи единогласно решили, что королева не может отказаться от договора аренды, заключенного Эдуардом VI, на том основании, что он был несовершеннолетним. Во-первых, все судьи согласились, что «по common law никакой акт, совершаемый королем в качестве короля, не может быть аннулирован по причине его несовершеннолетия. Так как король имеет в себе два тела, а именно: тело естественное (body natural) и тело политическое (body politic). Его естественное тело (если его рассматривать в самом себе) является телом смертным, подверженным всем слабостям случайностям, которые сопутствуют естеству, глупости малолетства или старости imbecility of infancy or old age), и всем подобным недостаткам, свойственным естественным телам других людей. Но его политическое тело является телом, которое нельзя увидеть или потрогать, состоящее из политики и правительства и учреждаемое для руководства народом и управления государством (в оригинале: public-weal), и это тело полностью лишено малолетства и старости, и других недостатков и глупостей, которым подвержено естественное тело, и по этой причине то, что король совершает в своем политическом теле, не может быть лишено законной силы или расстроено какой-либо недееспособностью его естественного тела, и поэтому его жалованные грамоты (letters-patent), предоставляющие полномочия или юрисдикцию, или дающие земли или держания, которые он издает как король, нельзя аннулировать по причине его несовершеннолетия»[27].

Далее в решении пояснялось, что король «имеет естественное тело, украшенное и облеченное королевским статусом и достоинством, и он не имеет тела естественного, отличного и отделенного само по себе от королевской должности и достоинства, но тело естественное и тело политическое вместе неразделимы, и эти два тела инкорпорированы в одной персоне и создают одно тело, а не разные, то есть тело корпоративное в теле естественном et e contra (и, напротив), тело естественное в теле корпоративном. Так что тело естественное посредством присоединения к нему тела политического (которое содержит королевскую должность, правительство и королевское величие) увеличивается и путем указанной консолидации имеет в себе тело политическое, по этой причине акты, совершаемые королем относительно вещей, которыми он владеет или которые наследует в теле естественном, требуют соблюдения того же самого ритуала и порядка, как и относительно вещей, которыми он владеет и которые наследует в политическом теле, так как вещь, находящаяся во владении, не имеет такого значения, чтобы изменить природу королевской персоны, но персона, ею владеющая, изменяет способ обращения с вещью, находящейся во владении» [28].

Дальнейшее развитие доктрины двух тел короля в английской юриспруденции было связано с делом Роберта Кальвина (Calvin’s case) [29], шотландского ребенка, родившегося вскоре после того, как король Шотландии Яков VI стал еще и английским королем по имени Яков I. В 1607 году опекуны Роберта Кальвина — Джон и Уильям Паркинсон — подали в Суд Королевской Скамьи и в Канцлерский суд два иска о возвращении их подопечному принадлежавших ему на правах фригольда и незаконно у него отобранных двух земельных участков на территории Англии. Оба ответчика оправдывали свои действия тем, что Роберт Кальвин, будучи в Англии чужестранцем, не присягал на верность Якову I как английскому королю и по этой причине не имел права держать землю в этой стране. Очевидно, что в условиях, когда Англия и Шотландия сохраняли свой статус двух самостоятельных государств, несмотря на то, что управлялись одним и тем же королем, решение этой проблемы зависело от понимания сущности королевской власти. Если короля рассматривать в качестве исключительно физической персоны, то присяга Якову VI как шотландскому королю автоматически означает присягу ему и как королю английскому. Если же короля трактовать в качестве политического тела, то присяга королю Шотландии Якову VI не является одновременной присягой ему как английскому королю.

В качестве консультанта истцов в этом деле выступал знаменитый философ и правовед Фрэнсис Бэкон (Franсis Bacon, 1561—1626). Он отстаивал мнение о том, что естественное тело короля и его политическое тело — неразделимы, и при этом цитировал высказывание судей по делу о договоре передачи Эдуардом VI в аренду земель герцогства Ланкастер, согласно которому в короле имеется не одно политическое тело, но есть тело естественное и тело политическое, инкорпорированные в одной персоне[30].

Мнение Фрэнсиса Бэкона поддержал в своем решении по делу Кальвина Эдуард Кук, в то время Главный Судья Общих Тяжб (Chief Justice of the Common Pleas). В своем выступлении он задался вопросом, какому телу — политическому или естественному — приносится присяга в верности [31], и показал, что присяга дается королю как естественному телу и, следовательно, подданные Англии и Шотландии присягают одному и тому же суверену.

Указанный вывод подкреплялся не только логикой, но также историческими фактами. В средневековом английском праве король мыслился как исключительно естественное тело, физическое лицо, и поэтому именно с этим качеством короля были связаны феодальные атрибуты его власти, в том числе и привилегия требовать присяги себе от своих подданных. Идея же политического тела короля выражала новые тенденции в эволюции государственного строя Англии, появившиеся в первой половине XVI века.

Опираясь на эту идею, английские правоведы стали со второй половины XVI века. создавать юридическую конструкцию королевской власти, соответствовавшую государству Нового времени. Король в этой конструкции оказывался бессмертным и непогрешимым, неспособным совершать правонарушения. Судьба королевства, в форме которого выступало в Средние века Английское государство, в огромной степени зависела от короля как физического лица. Судьба нового Английского государства, обозначавшегося терминами «state» и «commonwealth», была связана, главным образом, с качествами короля как политического тела. Это преимущество новой конструкции государственного строя хорошо понимали английские правоведы. Джон Марш (John Marsh, 1612—1657), например, писал весной 1642 года: «Так как существует такое взаимное и взаимозависимое отношение между королем и его королевством, что один не может существовать без другого, потому что если позволить королевству быть разрушенным, король должен по необходимости также рухнуть. Если господин умирает, его отношение со слугой неизбежно должно прекратиться: так как эти родственники не могут существовать один без другого. И если королевство ослабевает, король и скипетр должны неизбежно рухнуть вниз. И это есть частичное основание для той правовой политики в деле Кальвина (7 Rep[orts] (Эдуарда Кука. — В.Т.), по которой король является телом политическим, чтобы не было бы интеррегнума, так как тело политическое никогда не умирает» [32].

Признание короля публично-правовым институтом влекло за собой настоящий переворот и в вопросе королевской прерогативы. В средневековом английском праве правомочия, преимущества и привилегии королевской власти привязывались к королю как физическому лицу — теперь прерогативой должен был обладать и король как политическое тело.

На практике в рассматриваемую эпоху совершался переход от монархии персональной, при которой король управлял страной как личным своим хозяйством, то есть с помощью домашних слуг и, самолично вникая во все государственные дела, к монархии институционной, в условиях которой управление страной осуществлялось королем преимущественно через посредство специально созданного для этого исполнительного аппарата государственной власти, то есть бюрократическими методами.

В исторической литературе произошедшая в XVI веке трансформация государственного строя Англии определяется иногда как «революция в управлении». Одним из первых употребил этот термин Жофрей Элтон (Geoffrey Elton): он назвал «революцией» административные реформы Генриха VIII. В своей книге, посвященной этим реформам, английский историк сделал вывод о том, что шестнадцатый век «был временем не столько перехода, сколько революции в администрации». Он отметил, в частности, что «Генрих VII взошел на трон королевства, которое управлялось по-средневековому, тогда как Елизавета передала своему наследнику страну, управлявшуюся современным образом. Многое произошло, многое было изобретено незадолго до этого, многое претерпело глубокие перемены в переходном столетии, даже если значительная часть была при этом сохранена. Мы близки к тому мнению, что шестнадцатое столетие видело создание современного суверенного государства: дуализм государства и церкви был разрушен победой государства, корона восторжествовала над своими соперниками, парламентский статут восторжествовал над абстрактным правом христианства, и замкнутое национальное сообщество стало не молчаливо принимаемой необходимостью, какой оно было в течение некоторого времени, но сознательно желаемой целью. В ходе этой трансформации был создан исправленный вариант правительственной машины, принципом устройства которой стала бюрократическая организация вместо личного контроля короля и скорее национальное управление, чем управление королевским имуществом. Реформированное государство базировалось на отрицании средневековой концепции королевства как королевского имущества, его частного дела, управляемого соответственно его частной организацией;  оно понимало свою задачу в качестве национальной, свою опору и сферу как общенациональную и поэтому обособляло свои административные нужды от королевского домовладения»[33].

Развивая выдвинутую Жофреем Элтоном концепцию «революции в управлении», Джон Гай (John Guy) высказал мнение о том, что «тюдоровский период и его институты должны рассматриваться как целое, чтобы надлежащим образом понять значение как генрицианской, так и елизаветинской эпох»[34]. Сущность изменений в английском государственном управлении в тюдоровские времена этот историк описал следующим образом: «В то время, как Генрих VII лично управлял своим королевством из своих покоев и частного кабинета и проверял каждую страницу своих домовых счетов, Елизавета глубоко вникала только в самые главные политические решения и важные государственные дела, оставляя массу рутинных административных и финансовых дел членам Тайного Совета, которые одновременно брали на себя функции правителей в графствах, сначала в качестве мировых судей, а затем, во времена войны с Испанией, и как наместники. Самый значительный сдвиг был сделан от не обособленного от домовладения управления королевскими доходами при Эдуарде IV и Генрихе VII к диверсифицированному менеджменту посредством многочисленных налоговых ведомств при Генрихе VIII и Кромвеле[35] и в конце к концов к корпоративному, основанному на казначестве, фискальному менеджменту посредством Тайного Совета при Елизавете. Поэтому тезис о том, что имела место тюдоровская «революция в управлении» понятен при условии, если периодизация перемены продлевается до смерти Елизаветы»[36].

Сходное представление о трансформации английского государственного строя в течение XVI века выразил историк Нил Вуд, который написал в своей книге, посвященной взглядам на государство в тюдоровской Англии, что Генрих VII, правивший с 1485 до 1509 года, «лично руководил делами государства через королевское домовладение, как это делали средневековые монархи с незапамятных времен. Путем ловкого управления множеством различных феодальных органов, включая широкий совет, он был в состоянии крепкой хваткой держать государственное предприятие и добиваться сотрудничества самых крупных магнатов королевства. Ко времени правления Елизаветы королевское домовладение не являлось более центром правительственной власти. Королева направляла политический курс, но каждодневное управление оставила своему Тайному Совету, относительно малому кругу доверенных должностных лиц, служивших как коллективный орган (при частых консультациях с парламентом), деятельностью которого руководили главные государственные секретари с помощью маленького бюрократического аппарата»[37].

Употребляя термин «революция» применительно к изменениям в государственном строе Англии, происходившим на протяжении XVI века, историки стремятся подчеркнуть тем самым их качественный характер. И надо признать: реформы Генриха VIII и политика королевы Елизаветы I действительно вносили существенные перемены в конструкцию английской государственной власти. Однако перемены эти были постепенными, новые элементы государственного строя не заменяли собой элементы традиционные, но дополняли их. Поэтому революционность тюдоровской модернизации английского государственного строя была лишь частичной. Способ, которым она проводилась, предполагал не разрыв с традицией, характерный для всякой революции, но ее сохранение и опору на нее, что типично именно для эволюции.

Король принимал на себя титул императора и главы англиканской церкви: он становился абсолютным монархом в том смысле, что над ним не было отныне никакой другой политической власти. Это новое качество королевской власти оформлялось Актом об ограничении апелляций 1533 года[38], Актом о Верховенстве 1534 года[39]. В Акте о Верховенстве 1559 года[40] повторно закреплялось: «Пусть все узурпаторские и иностранные власть и полномочия, духовные и светские, будут навсегда полностью уничтожены, и никогда не будут их использовать и им повиноваться в пределах королевства или какого-либо владения или какой-либо страны, принадлежащей Ее Величеству; пусть угодно будет Ее Высочеству в дальнейшем установить на основании вышеуказанной власти, чтобы ни один иностранный монарх, лицо, прелат, государство или властелин, духовные или светские ни в какое время после последнего дня этой сессии Парламента, не применяли, использовали или осуществляли в какой-либо манере власть, юрисдикцию, верховенство, авторитет, преимущество или привилегию, духовные или светские, в пределах этого королевства или владений и стран, которые в настоящее время принадлежат или когда-либо будут принадлежать Ее Величеству, но чтобы с этого времени и впредь все перечисленное было бы полностью отменено в этом королевстве и во всех других владениях Ее Высочества навсегда»[41]. Новое качество королевской власти, воплотившееся в императорской короне, было объявлено в Акте об ограничении апелляций 1533 года традиционным, присущим ей с давних времен и обозначенным в различных «старинных достоверных историях и хрониках». Подобным же образом и Акт о Верховенстве 1559 года был представлен как закон, «восстанавливающий Короне ее древнюю юрисдикцию над Государством».

На основе традиционных управленческих структур и как результат дальнейшего их развития формировался в тюдоровской Англии и тот бюрократический исполнительный аппарат королевской власти, создание которого в работах историков Жофрея Элтона и Джона Гая представляется одним из главных элементов тюдоровской «революции в управлении».  Его ядром стал Королевский совет, сложившийся в качестве самостоятельного, обособленного от королевских судов и парламента, государственного органа к 70-м годам XIV века.  В его состав входили высшие должностные лица государственного управления и королевского двора: канцлер (Chancellor), казначей (Treasurer), управляющий двором (Chamberlain), хранитель гардероба (keeper of the wardrobe), судьи, бароны казначейства (barons of the Exchequer), клерки канцелярии. Кроме того, в Совете обыкновенно присутствовали несколько рыцарей и лиц из духовной и светской знати. В течении XVI века Совет постепенно обособился от королевского двора и приобрел внутреннюю организацию и функции настоящего правительства. Его состав уменьшился за столетие более чем в десять раз. Если при Генрихе VII в нем было 227 членов, а в первые два десятилетия правления Генриха VIII число советников сократилось до 120, то с 1536 до 1547 года их количество не превышало 19, в 1548 году их стало 22, в 1552-м — 31, при Марии Тюдор — 50, в период же правления Елизаветы I Совет стал еще более узким по составу: в 1559 году в него входило 19 человек, в 1597-м — всего 11, в 1601 году — 13 членов[42]. Яков I расширил состав Совета до 23 человек.

Должностные лица королевского двора продолжали входить в состав Совета, но не они определяли характер его деятельности, а высшие должностные лица государственного управления. Большинство последних были выходцами не из аристократии, как это было в XIV и XV веках, но из коммонеров — социальных групп, представители которых формировали Палату общин. Эта перемена была обусловлена во многом тем, что значительная часть английских аристократов погибла во время гражданской войны 1455–1485 годов, но она отражала также стремление королевской власти формировать свой Совет из лиц, материальное положение которых в большей мере зависело от доходов, получаемых за государственную службу.

Новую сущность Королевского совета, который стал именоваться Тайным советом (Privy council), ярче всех из его членов воплощали государственные или главные секретари (Principal Secretary)  — должностные лица, специально предназначенные для ведения его дел. По словам Г. У. Протеро, «эти должностные лица, которых было в это время обыкновенно двое, являлись характерными инструментами тюдоровской системы. Их происхождение в действительности далеко уходит в прошлое, но их политическая важность датируется установлением тюдоровской автократии и указывает на, мы почти вправе это сказать, начало правительства в современном смысле»[43].

К началу XVII века в рамках Тайного совета наметилась определенная специализация. Так, юридические функции сосредоточились в руках лорда канцлера (Lord Chancellor), лорда хранителя Большой печати Англии (Lord Keeper of Great Seal of England)[44] и одного из главных судей (Chief Justice); финансовые — в ведении лорда казначея (Lord Treasurer) или канцлера казначейства (Chancellor of the Exchequer), религиозными вопросами заведовали архиепископ и епископы, морскими делами управлял лорд высокий адмирал (Lord High Admiral), формировавшейся военной организацией — руководитель кавалерии (Master of the Horse) и руководитель артиллерии (Master of Ordnance), королевским двором заправляли казначей домовладения (Treasurer of the Household), контролер домовладения (Comptroller of the Household), управляющий двором (Chamberlain) и лорд камергер (Lord Steward).

Один из государственных секретарей, а именно: Роберт Сесил (Robert Cecil), превратился в начале XVII столетия в должностное лицо, близкое по своему значению к главе правительства — премьер-министру.  В введении второго секретаря — Джона Герберта (John Herbert) — были сосредоточены функции министра иностранных дел. Он должен был знать, например, о «всех договорах с иностранными монархами, о действиях и переговорах послов к Ее Величеству и от нее», «хранить письма иностранных монархов к королеве и ответы, данные на них», в его ведении была заграничная разведка [45] и т д.

При вступлении в свою должность члены Тайного совета клялись «быть верным и преданным Ее Королевскому Величеству», «хранить тайну всех дел», открываемых им как советникам Ее Величества[46]. Но это совсем не означало, что данный орган не был самостоятельным в некоторых своих действиях. Именно Тайный совет сыграл главную роль в передаче английского королевского трона от Елизаветы I, умершей 24 марта 1602 года — буквально накануне нового года, который по действовавшему тогда в Англии Юлианскому календарю начинался 25 марта, к шотландскому королю Якову VI, ставшему в Англии королем Яковом I. По словам историка Христофера Ли, «Роберт Сесил и его клерки не стали ждать до 1603 года, чтобы многое понять в природе монарха. Сесил подготовился к наследованию [трона] задолго до марта 1603 года»[47].

Яков I не забыл оказанной ему Робертом Сесилом услуги и оставил его на прежнем посту. А поскольку особого желания вмешиваться в текущие административные дела новый английский король не имел, то первый секретарь получил свободу действий, которой не имел при королеве Елизавете.  Тайный совет превратился при Якове I во влиятельный государственный орган.

К этому времени в Англии сложились элементы новой, бюрократической по своему характеру системы местного управления. Наиболее значимым среди них был институт наместников (Lord-Lieutenants), возникший в период правления Генриха VIII, но получивший настоящее развитие лишь при Елизавете I.  Властные полномочия, которыми эта королева наделяла своих наместников, превращали их в подлинных военных губернаторов. Они получали право в случае войны или мятежа созывать и собирать в армейские подразделения всех подданных, какого бы состояния, сословия и достоинства они ни были, проживавших в пределах вверенного им графства[48]. Наместники имели на местах заместителей или помощников и действовали в контакте с шерифами и мировыми судьями, роль которых как королевских должностных лиц местного управления существенно возросла в XVI веке.

Назначенные из представителей английской знати, наместники входили в состав Тайного совета: они являлись одновременно и должностными лицами центрального правительственного аппарата, а значит и членами Палаты лордов. С другой стороны, многие мировые судьи становились членами Палаты общин. Английский парламент был в этих условиях местом, где скатывались в единый клубок нити центрального и местного управления.

Разложение феодальных структур в странах Западной Европы эпохи Возрождения означало в сущности разрушение традиционных форм самоорганизации общества. Заменить их можно было в тех условиях только механизмами государственной власти. Развитие же этих механизмов предполагало в первую очередь усиление их ядра, которым повсеместно была королевская власть.

Во Франции усиление королевской власти могло идти лишь по пути расширения и совершенствования подчиненного монарху бюрократического исполнительного аппарата. Французский сословно-представительный орган — Генеральные штаты — был оторван при своем рождении от корней: властных органов, существовавших на местах — провинциальных штатов. С другой стороны, он не сросся и с королевской властью до такой степени, чтобы она не могла существовать без него. Верховная государственная власть во Франции воплощалась в Средние века исключительно в персоне короля и институте короны.

Иная ситуация сложилась в Англии. Здесь еще в эпоху высокого Средневековья сформировалась конструкция верховной государственной власти, при которой король был неразрывно связан с парламентом. Более того, с точки зрения юридической доктрины английской верховной власти, король мыслился неотъемлемой частью парламента — одной из корпораций (estates), существовавшей наряду с корпорациями (estates) общин (commons), лордов духовных и лордов светских[49]. В связи с этим усиление королевской власти в Англии неизбежно предполагало и должно было вылиться в возрастание значения парламента как государственного органа. Так и произошло на самом деле. Генрих VIII и особенно королева Елизавета I сознательно действовали в направлении упрочения парламентской организации, сознательно стремились придать парламентской деятельности больше эффективности. Одним из результатов этого стремления стала, в частности, институционализация парламентских привилегий. Еще в 1515 году спикер, следуя практике предшествовавшей эпохи, просил у короля свободы слова и доступа к его персоне с прошениями только для себя[50]. В 1542 году спикер Мойль обращался с просьбой предоставить свободу слова всем членам парламента. В 1554 году спикер просил короля дать парламентариям свободу от ареста, свободу слова и свободу доступа к персоне ее величества. При открытии сессии первого парламента правления Елизаветы I спикер взывал к ней с просьбой разрешить парламентариям пользоваться их «древними свободами». А в 1562 году спикер Палаты лордов Уильямс говорил о соблюдении «древней привилегии» парламента, которая заключается в том, чтобы парламентарии «могли оставаться на свободе, быть открытыми и свободными от ареста, приставаний, беспокойств или другого вреда их телам, землям, имуществам или слугам, обладая при этом всеми другими своими свободами в течение сессии настоящего парламента, посредством которых они смогли бы лучше выполнять свой долг». В заключение же спикер сказал: «Все привилегии, которых я желаю, могут быть записаны, как это было принято в другие времена»[51].

В 1584–1589 годах в рамках парламента существовал специальный комитет по вопросам парламентских привилегий[52].  Такой комитет действовал и в парламентах, созывавшихся Яковом I и Карлом I. Во времена правления этих монархов тема парламентских привилегий стала одним из главных предметов спора между ними и парламентариями.

20 июня 1604 года на обсуждение членов Палаты общин был вынесен документ под названием «Апология», который намечалось направить от имени парламента в адрес короля Якова I.  Парламентарии стремились выразить этим документом протест против высказанных его величеством мнений о том, что они обладают привилегиями не по праву, а исключительно по милости короля, возобновляемой для каждого парламента с помощью петиции. В «Апологии» говорилось, в частности: «Мы, рыцари, горожане и жители бургов из Палаты общин, собравшиеся в парламенте и от имени всех общин королевства Англии с единым согласием для нас и нашего потомства, выражаем протест против этих утверждений, наимилостивейший суверен, ведущих прямо и очевидно к полной ликвидации самых фундаментальных привилегий нашей палаты, а с ними прав и свобод всех Общин вашего королевства Англии, которыми они и их предки несомненно пользовались с незапамятных времен при наиболее знатных прародителей вашего Величества»[53]. Приведенное обращение к королю Якову I не получило большинства голосов в Палате общин и не было направлено в его адрес, тем не менее содержание этого документа весьма интересно как новая ступень в осознании парламентариями сущности парламентских привилегий. Их происхождение относится к незапамятным временам. Это свидетельствует о том, что парламентские привилегии стали рассматриваться парламентариями как обычаи их предков. С этим взглядом на привилегии была связана и трактовка их в качестве «самых фундаментальных привилегий» Палаты общин.

Подобный взгляд на парламентские привилегии проводился и в петиции о праве (petition de droit) королю Якову I, рассмотренной в Палате общин 23 мая 1610 года. В ней говорилось о «древнем и фундаментальном праве свободы парламента (ancient and fundamental Right of the Liberty of the Parliament)» при обсуждении всех вопросов, касающихся подданных и их владений, имуществ и каких бы то ни было прав. «Мы считаем древним, общим и несомненным правом парламента, — заявляли депутаты, — дебатировать свободно все вопросы, которые касаются подданного и его права или состояния; если свобода дебатов будет однажды ликвидирована, сущность парламента в тот же момент растворится. И в то время, когда, как в данном случае, право подданных находится на одной стороне, а прерогативы вашего Величества — на другой, то невозможно в дебатах отделить одно от другого; мы утверждаем, что такого рода прерогативы вашего Величества, прямо затрагивающие права и интересы подданных, должны ежедневно подниматься и обсуждаться во всех Судах[54] Уэстминстера (in all Courts at Westminster); и всегда свободно дебатироваться при всех подходящих обстоятельствах. Как в этом, так и во всех прежних парламентах без ограничений: если это запретить, то для подданного будет невозможно, как узнать, так и защищать свое право и право собственности на свои земли и имущества»[55].

Вопрос о парламентских привилегиях увязывался парламентариями в приведенной петиции с вопросом о королевских прерогативах. Содержание парламентских дебатов, проходивших в первые десятилетия XVII века, показывает, что оба эти вопроса стояли в центре дискуссий внутри парламента, они составляли существо споров между парламентариями и королем. И в этом была закономерность.

В своих выступлениях парламентарии неоднократно ссылались на фундаментальные законы (fundamental laws) и даже конституцию (constitution) Английского королевства. Так, например, правовед и парламентарий Дж. Уайтлок (James Whitelocke, 1570–1632), выступая 2 июля 1610 года в Палате общин при обсуждении вопроса о праве короля устанавливать таможенные пошлины (impositions) без согласия парламента, заявлял, что подобные действия его величества «противоречат естественному порядку и конституции политики этого королевства, которая представляет собой jus publicum regni (публичное право королевства); и тем самым ниспровергают основной закон королевства и ведут к созданию новой формы государства и правления» (курсив мой.В. Т.)[56].  О «фундаментальном законе Англии», по которому «парламент является общим советом короля и королевства»[57], говорил в 1638 году в одной из своих судебных речей судья Королевской Скамьи сэр Роберт Беркли.

Подобные термины имели под собой мало реального основания. Употребляя словосочетание «фундаментальные законы» Английского королевства, парламентарии и правоведы подразумевали под ними чаще всего не что иное, как совокупность отдельных, несвязанных один с другим, общих правовых принципов или норм, регулирующих взаимоотношения парламента и короля.  Если же они все же говорили о законах, то называли, как правило, Великую Хартию Вольностей и серию актов, принятых королями Эдуардом I (1272–1307) и Эдуардом III (1327–1377). Английский государственный строй был традиционным в двояком отношении: во-первых, в силу того, что основы его сложились в давние времена и были незыблемыми в течение нескольких веков, а во-вторых, потому что политические отношения внутри этого строя регулировались в большинстве своем традицией и обычаем. Происходившая на протяжении XVI столетия модернизация политической системы Англии придала новое качество основным ее элементам: королевской власти, Тайному совету, парламенту. Взаимоотношения между этими государственными органами перестали укладываться в прежнюю, существовавшую несколько веков юридическую конструкцию государственного строя, в которой главную роль играли частно-правовые элементы.

[1] Веспасиано да Бистиччи применял термин «lo stato» для обозначения совокупности политических институтов, обладающих публичной властью и правомочиями применения средств принуждения для поддержания общественного порядка, в оставленных им рукописных текстах жизнеописаний миланского герцога Алессандро Сфорцы и флорентийского правителя Козимо де Медичи. Эти жизнеописания издаются обыкновенно вместе с другими биографиями, написанными Веспасиано. См.: Vespasiano da Bisticci. Vite di uomini illustri del secolo XV / Ed. by P. d’Ancona and E. Aeschlimann. Milan, 1951.

[2] Николо Макиавелли использовал термин «lo stato» в значении «государство» в сочинении «Государь (Il Principe)».

[3] Франческо Гвиччардини употреблял термин «lo stato» для обозначения понятия государства в своих «Заметках политических и гражданских (Ricordi politici e civili)», написанных в 1528—1530 гг. и впервые опубликованных в 1576 г. (в издании: Guicciardini Fr. Piu Consigli et Avvertimenti in materia di Republica et di Privata, nuovamente mandati in luce et dedicati à la Regina Madre del Re. Parigi, 1576).

[4] «And consequently there may appere lyke diuersitie to be in englisshe betwene a publike weale and a commune weale, as shulde be in latin betwene Res publica and Res plebeia. And after that signification, if there shuld be a commune weale, either the communers only must be welthy, and the gentil and noble men nedy and miserable, orels excluding gentilite, al men must be of one degre and sort, and a new name prouided» (The Boke named The Governour. Devised by Sir Thomas Elyot, Knight. London, 1531. P. A2r).

[5] Statutes of the Realm. London, 1817. Vol. IV. P. 202.

[6] Statutes of the Realm. London, 1817. Vol. III. P. 726.

[7] Полное название данного произведения Дж. Понета следующее: «Краткий трактат о политической власти и об истинном Повиновении, которым подданные обязаны королям и другим гражданским Правителям, с Воззванием ко всем истинно природным Английским людям». На титульном листе первого издания этого сочинения его автор был обозначен лишь буквами. Не было здесь указано и место издания, однако доподлинно известно, что напечатано в Страсбурге: A Short treatise of politike pouuer, and of the true Obedience which subjectes owe to kynges and other ciuile Gouernours, with an Exhortacion to all true naturall Englishe men, compyled by D. I. P. B. R. VV. 1556.

[8] Ponet J. A Short treatise of politike pouuer… 1556. P. B iiii.

[9] Ponet J. A Short treatise of politike pouuer… 1556. Ch. IV.

[10] De Republica Anglorum. The manner of Government or policie of the Realme of England, compiled by Sir Thomas Smyth Knight, Doctor of both the lawes, and one of the principal Secretaries unto the two most worthy Princes, King Edward the sixt, and Queene Elizabeth. Seen and allowed. At London, Anno Domini 1583. P. 28.

[11] Все даты в этой статье приводятся по Юлианскому календарю, действовавшему в Англии в рассматриваемую эпоху. Новый год по этому календарю начинался 25 марта.

[12] A Compleat Journal of the notes, speeches and debates, both of the House of Lords and House of Commons throughout the whole Reign of Queen Elizabeth, of Glorious Memory. Collected by that eminent member of Parliament sir Simond D’Ewes, baronet. Published by Paul Bowes, of the Middle‑Temple esq. London, 1693. P. 74.

[13] Ibid. P. 115.

[14] Journal of the House Commons/ Vol. 1: 1547—1629. London, 1802. P. 137.

[15] Ibid.

[16] Такое понимание государственной измены (high treason) было выражено в Статуте «De proditionibus», посвященном измене (treason) и принятом в 1352 г. См.: Хрестоматия по истории государства и права зарубежных стран. Древность и Средние века / Сост. проф. В.А. Томсинов. М., 2004. С. 349—350. В данном законодательном акте государственной изменой объявлялось посягательство не только на самого короля, но и на королеву, старшего сына короля, его старшей незамужней дочери, супруги старшего сына и наследника, канцлера, казначея или королевского судью во время исполнения ими своих служебных обязанностей. Все перечисленные лица были связаны с персоной короля или представляли ее при исполнении своих должностных функций, и именно поэтому посягательство на них рассматривалось как государственная измена. Персона монарха называлась в качестве объекта государственной измены и в актах об измене 1534 и 1571 гг.

[17] The Trial of Robert Earl Essex, and Henry Earl of Southampton, before the Lords at Westminster, for High Treason, the 19th of February, 1600. 43 Eliz. // A Complete Collection of State‑Trials, and Proceedings for High Treason, and other Crimes and Misdemeanours; from The Reign of Ring Richard II. to The Reign of King George II. In six volumes. The third edition, with additions. London, 1742. Vol. 1. P. 198.

[18] «It is evident that you, my Lord of Essex, had planted a Pretence in your Heart against the Government» (ibid. P. 204).

[19] A trve and perfect relation of the whole proceedings against the most barbarous Traitors, Garnet a Iesuite, and his Confederats: containing sundry speeches deliuered by the Lords Commisioners at their Arraignments, for the better satisfaction of those that were hearers, as occasion was offered; the Earle of Northamptons speech hauing bene enlarged upon those grounds which are set downe. And lastly all that passed at Garnets execution. Imprinted at London by Robert Barker, Printer to the Kings most Excellent Maiestie, 1606. P. C2v. (v. — verso, т.е. обратная сторона страницы. — В.Т.).

[20] Э. Кук назвал в своем выступлении эту государственную измену «величайшей изменой, что когда‑либо замысливалась в Англии» (ibid. P. D2r). Однако в самом английском обществе отношение к «пороховому заговору» 1605 г. не было однозначно отрицательным: у многих англичан замысел взорвать парламент вызывал одобрение. Во всяком случае о Гае Фоксе, которого схватили рядом с порохом, который он готов был поджечь, за несколько часов до начала парламентского заседания, простые люди в Англии долго говорили, что он был «единственным человеком, который когда‑либо входил в парламент с достойными намерениями (the only man ever to enter Parliament with honourable intentions)».

[21] «…Would bring vtter destruction and desolation vpon the whole State» (A trve and perfect relation of the whole proceedings against the most barbarous Traitors… P. D4r.)

[22] В одной из англосаксонских хроник следующим образом описывается период интеррегнума, наступивший после смерти Генриха I: «Вскоре несчастье распространилось по стране, так как каждый человек, если мог, немедленно грабил другого».

[23] Holdsworth W. History of English Law. London, 1966. Vol. 3. P. 465—466.

[24] Ibid. P 468.

[25] Я сохраняю правописание оригинального текста данного акта.

[26] The Statutes: Revised edition. London, 1870. Vol. 1. P. 363—364.

[27] The Commentaries, or Reports of Edmund Plowden, of the Middle-Temple, esq. An Apprentice of the Common Law, containing divers cases upon matters of Law, argued and adjudged in the several Reigns of King Edward VI. Queen Mary, King and Queen Philip and Mary, and Queen Elizabeth. To which are added the Quaeries of mr. Plowden. In two parts. Part I. London, 1816. P. 212a–213.

[28] Ibid. P. 213.

[29] По некоторым свидетельствам подлинное имя человека, давшего повод для указанного дела, писалось как Colville, но при рассмотрении дела оно было записано как Calvin..

[30] «There is in the King not a body natural alone, nor a body politic alone, but a body natural and politic together: Corpus corporatum in corpore naturali, et corpus naturale in corpore corporato» (The Works of Francis Bacon / Ed. by James Spedding. Garrett Press, 1968. P. 667).

[31] Дословно Э. Кук сказал на процессе следующее: «Seeing the King hath but one person, and several capacities, and one politic capacity for the realm of England, and another for the realm of Scotland, it is necessary to be considered, to which capacity ligeance is due».

[32] Marsh J. An argument or, debate in law: of the great question concerning the militia; as it is now settled by ordinance of both the Houses of Parliament. By which, it is endeavoured, to prove the legalitie of it, and to make it warrantable by the fundamentall laws of the land. In which, answer is also given to all objections that do arise, either directly, or collaterally concerning the same. All which is referred to the judicious reader. L., 1642. P. 27.

[33] Elton G. R. Tudor Revolution in government: Administrative Changes in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1962. P. 3–4. Первое издание этой книги вышло в свет в 1953, последующие переиздания в 1959, 1960, 1962 и 1991 гг.

[34] Guy J.  Tudor England. Oxford, 1988. P. VII.

[35] Здесь имеется в виду Томас Кромвель (1486–1540) — английский государственный деятель–реформатор.

[36] Guy J.  Tudor England. P. 157.

[37] Wood N. Foundations of Political Economy: Some Early Tudor Views on State and society. Berkeley, 1994. P. 11.

[38] Act in Restraint of Appeals, 1533 // Statutes of the Realm. Vol. III. London, 1817. P. 427.

[39] Supremacy Act, 1534 // Ibid. P. 492.

[40] Полное название этого акта: «Акт, восстанавливающий Короне ее древнюю юрисдикцию над Государством церковным и светским и отменяющий всю иностранную власть несовместимую с ней (An Act restoring to the Crown the ancient jurisdiction over the State ecclesiastical and spiritual, and abolishing all foreign power repugnant to the same)» (см. его текст в издании: Select Statutes and other illustrative of the reigns of Elizabeth and James I. Fourth edition / Edited by G. W. Prothero. Oxford, 1913. P. 1–13).

[41] Ibid. P. 5.

[42] Guy J.  Tudor England. P. 310.

[43] Prothero G. W.  Introduction // Select Statutes and other illustrative of the reigns of Elizabeth and James I. P. C. (цифра 100 латинскими буквами).

[44] В 1563 г. был принят «Акт, объявляющий полномочия Лорда-Хранителя Большой печати Англии и лорда канцлера одинаковыми (An Act declaring the authority of the Lord Keeper of the Great Seal of England and the Lord Chancellor to be one)». Он установил, что Лорд-Хранитель Большой печати Англии всегда имел, имеет и будет иметь в качестве правомочия, принадлежащего должности, ту же самую юрисдикцию и преимущества, какие всегда имел, имеет и будет иметь Лорд-Канцлер Англии, как если бы Лорд-Хранитель Большой печати являлся какое-то время Лордом-Канцлером Англии (Select Statutes and other illustrative of the reigns of Elizabeth and James I. P. 441).

[45] Duties of a Secretary (26 April, 1600) // Ibid. P. 166–168.

[46] The oath of the Privy Councillor // Ibid. P. 165.

[47] Lee Ch. 1603. A Turning Point in British History. London, 2003. P. 202.

[48] См.: Comission of Lieutenancy // Select Statutes and other illustrative of the reigns of Elizabeth and James I. P. 154–156. Приведенный документ датирован в указанном сборнике законодательных актов 1558-м годом, между тем в заключении его говорится, что он принят «в Уэстминстере, в 15-й день июня, в 27-й год нашего правления». Названный год правления Елизаветы I соответствует 1585 г.

[49] См. об этом: Томсинов В. А. Государственный строй Англии накануне революции 1640–1660 гг. Статья первая // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 2006. № 3. С. 3–21.

[50] Select Statutes and other illustrative of the reigns of Elizabeth and James I. P. LXXXVII.

[51] A Compleat Journal of the Notes, Speeches and Debates, both of the House of Lords and House of Commons throughout the whole Reign of Queen Elizabeth, of Glorious Memory. Collected by that Eminent Member of Parliament Sir Simond D’Ewes, Baronet. Published by Paul Bowes, of the Middle-Temple Esq. London, 1693. P. 66.

[52] Ibid. P. 429.

[53] Apology of the House of Commons, 20 june, 1604 // Select Statutes and other illustrative of the reigns of Elizabeth and James I. P. 287. Начальная часть текста этого документа напечатана в первом томе «Журналов Палаты общин». См.: The Apology directed to the King’s most excellent Majesty: from the House of the Commons, assembled in Parliament // The Journals of the House of Commons. Vol. 1. London, 1802. P. 243.

[54] В тексте, напечатанном в издании: Parliamentary Debates in 1610 / Edited from the notes of a member of the House of Commons by S. R. Gardiner. London, M. DCCC. LXII (1862). P. 40 вместо слов «in all Courts at Westminster» стоят слова «in all your Highnes’ Courts of Westminster».

[55] The Journals of the House of Commons. Vol. 1. London, 1802. P. 431.

[56] «It is against the natural frame and constitution of the policy of this Kingdom, which is jus publicum regni, and so subverteth the fundamental law of the realm, and induceth a new form of state and government» (Select Statutes and other illustrative of the reigns of Elizabeth and James I. P. 351).

[57] «I confess, that by the fundamental law of England, the Parliament is commune concilium Regis et regni» (Extracts from the argument of Sir Robert Berkeley, Justice of the King,s Bench // The Constitutional Documents of the Puritan Revolution. 1625–1660. Third edition, revised / Selected and edited by S. R. Gardiner. Oxford, 1906. P. 123).